- поэтическая грусть, делающая в ваших глазах всех женщин
хорошенькими и всегда приправленная неопределенными сожалениями о прошлых
вђснах. Ночи стали теплее; в их густом влажном мраке чувствовалась незримая
спешная творческая работа природы...
В эти весенние дни образ Олеси не выходил из моей головы. Мне нравилось,
оставшись одному, лечь, зажмурить глаза, чтобы лучше сосредоточиться, и
беспрестанно вызывать в своем воображении ее то суровое, то лукавое, то
сияющее нежной улыбкой лицо, ее молодое тело, выросшее в приволье старого
бора так же стройно и так же могуче, как растут молодые елочки, ее свежий
голос, с неожиданными низкими бархатными нотками... "Во всех ее движениях,
в ее словах, - думал я, - есть что-то благородное (конечно, в лучшем смысле
этого довольно пошлого слова), какая-то врожденная изящная умеренность..."
Также привлекал меня к Олесе и некоторый ореол окружавшей ее
таинственности, суеверная репутация ведьмы, жизнь в лесной чаще среди
болота и в особенности - эта гордая уверенность в свои силы, сквозившая в
немногих обращенных ко мне словах.
Нет ничего мудреного, что, как только немного просохли лесные тропинки, я
отправился в избушку на курьих ножках. На случай, если бы понадобилось
успокоить ворчливую старуху, я захватил с собою полфунта чаю и несколько
пригоршен кусков сахару.
Я застал обеих женщин дома. Старуха возилась около ярко пылавшей печи, а
Олеся пряла лен, сидя на очень высокой скамейке; когда я, входя, стукнул
дверью, она обернулась, нитка оборвалась под ее руками, и веретено
покатилось по полу.
Старуха некоторое время внимательно и сердито вглядывалась в меня,
сморщившись и заслоняя лицо ладонью от жара печки.
- Здравствуй, бабуся! - сказал я громким, бодрым голодом. - Не узнаешь,
должно быть, меня? Помнишь, я в прошлом месяце заходил про дорогу
спрашивать? Ты мне еще гадала?
- Ничего не помню, батюшка, - зашамкала старуха, недовольно тряся головой,
- ничего не помню. И что ты у нас позабыл, - никак не пойму. Что мы тебе за
компания? Мы люди простые, серые... Нечего тебе у нас делать. Лес велик,
есть место, где разойтись... так-то...
Ошеломленный нелюбезным приемом, я совсем потерялся и очутился в том глупом
положении, когда не знаешь, что делать: обратить ли грубость в шутку, или
самому рассердиться, или, наконец, не сказав ни слова, повернуться и уйти
назад. Невольно я повернулся с беспомощным выражением к Олесе. Она
чуть-чуть улыбнулась с оттенком незлой насмешки, встала из-за прялки и
подошла к старухе.
- Не бойся, бабка, - сказала она примирительно, - это не лихой человек, он
нам худого не сделает. Милости просим садиться, - прибавила она, указывая
мне на лавку в переднем углу и не обращая более внимания на воркотню
старухи.
Ободренный ее вниманием, я догадался выдвинуть самое решительное средство.
- Какая же ты сердитая, бабуся... Чуть гости на порог, а ты сейчас и
бранишься. А я было тебе гостинцу принес, - сказал я, доставая из сумки
свои свертки.
Старуха бросила быстрый взгляд на свертки, но тотчас же отвернулась к печке.
- Никаких мне твоих гостинцев не нужно, - проворчала она, ожесточенно
разгребая кочергой уголья. - Знаем мы тоже гостей этих. Сперва без мыла в
душу лезут, а потом... Что у тебя в кулечке-то? - вдруг обернулась она ко
мне.
Я тотчас же вручил ей чай и сахар. Это подействовало на старуху смягчающим
образом, и хотя она и продолжала ворчать, но уже не в прежнем, непримиримом
тоне.
Олеся села опять за
хорошенькими и всегда приправленная неопределенными сожалениями о прошлых
вђснах. Ночи стали теплее; в их густом влажном мраке чувствовалась незримая
спешная творческая работа природы...
В эти весенние дни образ Олеси не выходил из моей головы. Мне нравилось,
оставшись одному, лечь, зажмурить глаза, чтобы лучше сосредоточиться, и
беспрестанно вызывать в своем воображении ее то суровое, то лукавое, то
сияющее нежной улыбкой лицо, ее молодое тело, выросшее в приволье старого
бора так же стройно и так же могуче, как растут молодые елочки, ее свежий
голос, с неожиданными низкими бархатными нотками... "Во всех ее движениях,
в ее словах, - думал я, - есть что-то благородное (конечно, в лучшем смысле
этого довольно пошлого слова), какая-то врожденная изящная умеренность..."
Также привлекал меня к Олесе и некоторый ореол окружавшей ее
таинственности, суеверная репутация ведьмы, жизнь в лесной чаще среди
болота и в особенности - эта гордая уверенность в свои силы, сквозившая в
немногих обращенных ко мне словах.
Нет ничего мудреного, что, как только немного просохли лесные тропинки, я
отправился в избушку на курьих ножках. На случай, если бы понадобилось
успокоить ворчливую старуху, я захватил с собою полфунта чаю и несколько
пригоршен кусков сахару.
Я застал обеих женщин дома. Старуха возилась около ярко пылавшей печи, а
Олеся пряла лен, сидя на очень высокой скамейке; когда я, входя, стукнул
дверью, она обернулась, нитка оборвалась под ее руками, и веретено
покатилось по полу.
Старуха некоторое время внимательно и сердито вглядывалась в меня,
сморщившись и заслоняя лицо ладонью от жара печки.
- Здравствуй, бабуся! - сказал я громким, бодрым голодом. - Не узнаешь,
должно быть, меня? Помнишь, я в прошлом месяце заходил про дорогу
спрашивать? Ты мне еще гадала?
- Ничего не помню, батюшка, - зашамкала старуха, недовольно тряся головой,
- ничего не помню. И что ты у нас позабыл, - никак не пойму. Что мы тебе за
компания? Мы люди простые, серые... Нечего тебе у нас делать. Лес велик,
есть место, где разойтись... так-то...
Ошеломленный нелюбезным приемом, я совсем потерялся и очутился в том глупом
положении, когда не знаешь, что делать: обратить ли грубость в шутку, или
самому рассердиться, или, наконец, не сказав ни слова, повернуться и уйти
назад. Невольно я повернулся с беспомощным выражением к Олесе. Она
чуть-чуть улыбнулась с оттенком незлой насмешки, встала из-за прялки и
подошла к старухе.
- Не бойся, бабка, - сказала она примирительно, - это не лихой человек, он
нам худого не сделает. Милости просим садиться, - прибавила она, указывая
мне на лавку в переднем углу и не обращая более внимания на воркотню
старухи.
Ободренный ее вниманием, я догадался выдвинуть самое решительное средство.
- Какая же ты сердитая, бабуся... Чуть гости на порог, а ты сейчас и
бранишься. А я было тебе гостинцу принес, - сказал я, доставая из сумки
свои свертки.
Старуха бросила быстрый взгляд на свертки, но тотчас же отвернулась к печке.
- Никаких мне твоих гостинцев не нужно, - проворчала она, ожесточенно
разгребая кочергой уголья. - Знаем мы тоже гостей этих. Сперва без мыла в
душу лезут, а потом... Что у тебя в кулечке-то? - вдруг обернулась она ко
мне.
Я тотчас же вручил ей чай и сахар. Это подействовало на старуху смягчающим
образом, и хотя она и продолжала ворчать, но уже не в прежнем, непримиримом
тоне.
Олеся села опять за