Ярмола вдруг так же бесшумно вынырнул из чащи.
- Что же вы, паныч, не стали ему на дороге? - крикнул он и укоризненно
зачмокал языком.
- Да ведь далеко было... больше двухсот шагов. Видя мое смущение, Ярмола
смягчился.
- Ну, ничего... Он от нас не уйдет. Идите на Ириновский шлях, - он сейчас
туда выйдет.
Я пошел по направлению Ириновского шляха и уже через минуты две услыхал,
что собака опять гонит где-то недалеко от меня. Охваченный охотничьим
волнением, я побежал, держа ружье наперевес, сквозь густой кустарник, ломая
ветви и не обращая внимания на их жестокие удары. Я бежал так довольно
долго и уже стал задыхаться, как вдруг лай собаки прекратился. Я пошел
тише. Мне казалось, что если я буду идти все прямо, то непременно встречусь
с Ярмолой на Ириновском шляху. Но вскоре я убедился, что во время моего
бега, огибая кусты и пни и совсем не думая о дороге, я заблудился. Тогда я
начал кричать Ярмоле. Он не откликался.
Между тем машинально я шел все дальше. Лес редел понемногу, почва
опускалась и становилась кочковатой. След, оттиснутый на снегу моей ногой,
быстро темнел и наливался водой. Несколько раз я уже проваливался по
колена. Мне приходилось перепрыгивать с кочки на кочку; в покрывавшем их
густом буром мху ноги тонули, точно в мягком ковре.
Кустарник скоро совсем окончился. Передо мной было большое круглое болото,
занесенное снегом, из-под белой пелены которого торчали редкие кочки. На
противоположном конце болота, между деревьями, выглядывали белые стены
какой-то хаты. "Вероятно, здесь живет ириновский лесник, - подумал я. -
Надо зайти и расспросить у него дорогу".
Но дойти до хаты было не так-то легко. Каждую минуту я увязал в трясине.
Сапоги мои набрали воды и при каждом шаге громко хлюпали; становилось
невмочь тянуть их за собою.
Наконец я перебрался через это болото, взобрался на маленький пригорок и
теперь мог хорошо рассмотреть хату. Это даже была не хата, а именно
сказочная избушка на курьих ножках. Она не касалась полом земли, а была
построена на сваях, вероятно, ввиду половодья, затопляющего весною весь
Ириновский лес. Но одна сторона ее от времени осела, и это придавало
избушке хромой и печальный вид. В окнах недоставало нескольких стекол; их
заменяли какие-то грязные ветошки, выпиравшиеся горбом наружу.
Я нажал на клямку и отворил дверь. В хате было очень темно, а у меня, после
того как я долго глядел на снег, ходили перед глазами фиолетовые круги;
поэтому я долго не мог разобрать, есть ли кто-нибудь в хате.
- Эй, добрые люди, кто из вас дома? - спросил я громко.
Около печки что-то завозилось. Я подошел поближе и увидал старуху, сидевшую
на полу. Перед ней лежала огромная куча куриных перьев, старуха брала
отдельно каждое перо, сдирала с него бородку и клала пух в корзину, а
стержни бросала прямо на землю.
"Да ведь это - Мануйлиха, ириновская ведьма", - мелькнуло у меня в голове,
едва я только повнимательнее вгляделся в старуху. Все черты бабы-яги, как
ее изображает народный эпос, были налицо: худые щеки, втянутые внутрь,
переходили внизу в острый, длинный, дряблый подбородок, почти
соприкасавшийся с висящим вниз носом; провалившийся беззубый рот
беспрестанно двигался, точно пережевывая что-то; выцветшие, когда-то
голубые глаза, холодные, круглые, выпуклые, с очень короткими красными
веками, глядели, точно глаза невиданной зловещей птицы.
- Здравствуй, бабка! - сказал я как можно приветливее. - Тебя уж не
Мануйлихой ли зовут?
В ответ что-т