востом набок".
- А что вы думаете, панычу, - говорил иногда Ярмола, окончив свой труд и
глядя на него с любовной гордостью, - если бы мне еще месяцев с пять или
шесть поучиться, я бы совсем хорошо знал. Как вы скажете?
II
Ярмола сидел на корточках перед заслонкой, перемешивая в печке уголья, а я
ходил взад и вперед по диагонали моей комнаты. Из всех двенадцати комнат
огромного помещичьего дома я занимал только одну, бывшую диванную. Другие
стояли запертыми на ключ, и в них неподвижно и торжественно плесневела
старинная штофная мебель, диковинная бронза и портреты XVIII столетия.
Ветер за стенами дома бесился, как старый, озябший голый дьявол. В его реве
слышались стоны, визг и дикий смех. Метель к вечеру расходилась еще
сильнее. Снаружи кто-то яростно бросал в стекла окон горсти мелкого сухого
снега. Недалекий лес роптал и гудел с непрерывной, затаенной, глухой
угрозой...
Ветер забирался в пустые комнаты и в печные воющие трубы, и старый дом,
весь расшатанный, дырявый, полуразвалившийся, вдруг оживлялся странными
звуками, к которым я прислушивался с невольной тревогой. Вот точно
вздохнуло что-то в белой зале, вздохнуло глубоко, прерывисто, печально. Вот
заходили и заскрипели где-то далеко высохшие гнилые половицы под чьими-то
тяжелыми и бесшумными шагами. Чудится мне затем, что рядом с моей комнатой,
в коридоре, кто-то осторожно и настойчиво нажимает на дверную ручку и
потом, внезапно разъярившись, мчится по всему дому, бешено потрясая всеми
ставнями и дверьми, или, забравшись в трубу, скулит так жалобно, скучно и
непрерывно, то поднимая все выше, все тоньше свой голос, до жалобного
визга, то опуская его вниз, до звериного рычанья. Порою бог весть откуда
врывался этот страшный гость и в мою комнату, пробегал внезапным холодом у
меня по спине и колебал пламя лампы, тускло светившей под зеленым бумажным,
обгоревшим сверху абажуром.
На меня нашло странное, неопределенное беспокойство. Вот, думалось мне,
сижу я глухой и ненастной зимней ночью в ветхом доме, среди деревни,
затерявшейся в лесах и сугробах, в сотнях верст от городской жизни, от
общества, от женского смеха, от человеческого разговора... И начинало мне
представляться, что годы и десятки лет будет тянуться этот ненастный вечер,
будет тянуться вплоть до моей смерти, и так же будет реветь за окнами
ветер, так же тускло будет гореть лампа под убогим зеленым абажуром, так же
тревожно буду ходить я взад и вперед по моей комнате, так же будет сидеть
около печки молчаливый, сосредоточенный Ярмола - странное, чуждое мне
существо, равнодушное ко всему на свете: и к тому, что у него дома в семье
есть нечего, и к бушеванию ветра, и к моей неопределенной, разъедающей
тоске.
Мне вдруг нестерпимо захотелось нарушить это томительное молчание
каким-нибудь подобием человеческого голоса, и я спросил:
- Как ты думаешь, Ярмола, откуда это сегодня такой ветер?
- Ветер? - отозвался Ярмола, лениво подымая голову. - А паныч разве не
знает?
- Конечно, не знаю. Откуда же мне знать?
- И вправду не знаете? - оживился вдруг Ярмола. - Это я вам скажу, -
продолжал он с таинственным оттенком в голосе, - это я вам скажу: чи
ведьмака народилась, чи ведьмак веселье справляет.
- Ведьмака - это колдунья по-вашему?
- А так, так... колдунья.
Я с жадностью накинулся на Ярмолу. "Почем знать, - думал я, - может быть,
сейчас же мне удастся выжать из него какую-нибудь интересную историю,
связанную с волшебством, с зарытыми кладами, с
- А что вы думаете, панычу, - говорил иногда Ярмола, окончив свой труд и
глядя на него с любовной гордостью, - если бы мне еще месяцев с пять или
шесть поучиться, я бы совсем хорошо знал. Как вы скажете?
II
Ярмола сидел на корточках перед заслонкой, перемешивая в печке уголья, а я
ходил взад и вперед по диагонали моей комнаты. Из всех двенадцати комнат
огромного помещичьего дома я занимал только одну, бывшую диванную. Другие
стояли запертыми на ключ, и в них неподвижно и торжественно плесневела
старинная штофная мебель, диковинная бронза и портреты XVIII столетия.
Ветер за стенами дома бесился, как старый, озябший голый дьявол. В его реве
слышались стоны, визг и дикий смех. Метель к вечеру расходилась еще
сильнее. Снаружи кто-то яростно бросал в стекла окон горсти мелкого сухого
снега. Недалекий лес роптал и гудел с непрерывной, затаенной, глухой
угрозой...
Ветер забирался в пустые комнаты и в печные воющие трубы, и старый дом,
весь расшатанный, дырявый, полуразвалившийся, вдруг оживлялся странными
звуками, к которым я прислушивался с невольной тревогой. Вот точно
вздохнуло что-то в белой зале, вздохнуло глубоко, прерывисто, печально. Вот
заходили и заскрипели где-то далеко высохшие гнилые половицы под чьими-то
тяжелыми и бесшумными шагами. Чудится мне затем, что рядом с моей комнатой,
в коридоре, кто-то осторожно и настойчиво нажимает на дверную ручку и
потом, внезапно разъярившись, мчится по всему дому, бешено потрясая всеми
ставнями и дверьми, или, забравшись в трубу, скулит так жалобно, скучно и
непрерывно, то поднимая все выше, все тоньше свой голос, до жалобного
визга, то опуская его вниз, до звериного рычанья. Порою бог весть откуда
врывался этот страшный гость и в мою комнату, пробегал внезапным холодом у
меня по спине и колебал пламя лампы, тускло светившей под зеленым бумажным,
обгоревшим сверху абажуром.
На меня нашло странное, неопределенное беспокойство. Вот, думалось мне,
сижу я глухой и ненастной зимней ночью в ветхом доме, среди деревни,
затерявшейся в лесах и сугробах, в сотнях верст от городской жизни, от
общества, от женского смеха, от человеческого разговора... И начинало мне
представляться, что годы и десятки лет будет тянуться этот ненастный вечер,
будет тянуться вплоть до моей смерти, и так же будет реветь за окнами
ветер, так же тускло будет гореть лампа под убогим зеленым абажуром, так же
тревожно буду ходить я взад и вперед по моей комнате, так же будет сидеть
около печки молчаливый, сосредоточенный Ярмола - странное, чуждое мне
существо, равнодушное ко всему на свете: и к тому, что у него дома в семье
есть нечего, и к бушеванию ветра, и к моей неопределенной, разъедающей
тоске.
Мне вдруг нестерпимо захотелось нарушить это томительное молчание
каким-нибудь подобием человеческого голоса, и я спросил:
- Как ты думаешь, Ярмола, откуда это сегодня такой ветер?
- Ветер? - отозвался Ярмола, лениво подымая голову. - А паныч разве не
знает?
- Конечно, не знаю. Откуда же мне знать?
- И вправду не знаете? - оживился вдруг Ярмола. - Это я вам скажу, -
продолжал он с таинственным оттенком в голосе, - это я вам скажу: чи
ведьмака народилась, чи ведьмак веселье справляет.
- Ведьмака - это колдунья по-вашему?
- А так, так... колдунья.
Я с жадностью накинулся на Ярмолу. "Почем знать, - думал я, - может быть,
сейчас же мне удастся выжать из него какую-нибудь интересную историю,
связанную с волшебством, с зарытыми кладами, с