остановки все одно и то же слово:
- Дьявол! дьявол! дьявол!
Потом сознание оставило меня. Я очнулся дома, на своей кровати, после
жестокой болезни.
Господин в ушастой шапке замолчал.
- Кто же это сидел на снегу? - спросил студент, следивший за рассказом с
большим вниманием.
- Потом это все разъяснилось, - ответил рассказчик. - Оказалось, что
какой-то австрийский купец шел, так же как и я, с переходного пункта на
вокзал, но по дороге его разбил паралич. Он кое-как дотащился до столба и
сидел около часу, да еще вдобавок обморозился так, что не мог шевельнуть ни
рукой, ни ногой. Его уже потом нашли в десяти шагах от меня. Оба мы были
без чувств.
- Так вот, господа, - закончил рассказчик в ушастой шапке, - вот какой ужас
мне пришлось испытать. Я не сумею и сотой доли передать из своих тогдашних
ощущений, но лучшим доказательством их может служить моя голова.
Он поднял шапку. Его волосы были белы как снег.
- Это я за одну ночь так побелел, - прибавил он с грустной улыбкой.
А.И. Куприн
ОЛЕСЯ
Источник: | А.И. Куприн. Собрание сочинений в 5 т. Том 1. Библиотека
"Огонђк" |
Издательство: | Москва, 1982. Издательство Правда |
Ocr, проверка: | Читальный зал |
Впервые в газете "Киевлянин", 1898, ‘‘ 300, 301, 304, 305, 306, 307, 308,
312, 313, 314, 315, 318, 30 октября - 17 ноября, под названием "Олеся", с
подзаголовком: "Из воспоминаний о Волыни". В 1905 году повесть вышла в
исправленной редакции отдельным изданием в "Библиотеке русских и
иностранных писателей", вып. 18 и 19, СПб., изд. т-ва М. О. Вольф.
--------------------------------
I
Мой слуга, повар и спутник по охоте - полесовщик Ярмола вошел в комнату,
согнувшись под вязанкой дров, сбросил ее с грохотом на пол и подышал на
замерзшие пальцы.
- У какой ветер, паныч, на дворе, - сказал он, садясь на корточки перед
заслонкой. - Нужно хорошо в грубке протопить. Позвольте запалочку, паныч.
- Значит, завтра на зайцев не пойдем, а? Как ты думаешь, Ярмола?
- Нет... не можно... слышите, какая завируха. Заяц теперь лежит и - а ни
мур-мур... Завтра и одного следа не увидите.
Судьба забросила меня на целых шесть месяцев в глухую деревушку Волынской
губернии, на окраину Полесья, и охота была единственным моим занятием и
удовольствием. Признаюсь, в то время, когда мне предложили ехать в деревню,
я вовсе не думал так нестерпимо скучать. Я поехал даже с радостью.
"Полесье... глушь... лоно природы... простые нравы... первобытные натуры, -
думал я, сидя в вагоне, - совсем незнакомый мне народ, со странными
обычаями, своеобразным языком... и уж, наверно, какое множество поэтических
легенд, преданий и песен!" А я в то время (рассказывать, так все
рассказывать) уж успел тиснуть в одной маленькой газетке рассказ с двумя
убийствами и одним самоубийством и знал теоретически, что для писателей
полезно наблюдать нравы.
Но... или перебродские крестьяне отличались какою-то особенной, упорной,
неообщительностью, или я не умел взяться за дело, - отношения мои с ними
ограничивались только тем, что, увидев меня, они еще издали снимали шапки,
а поравнявшись со мной, угрюмо произносили: "Гай буг", что должно было
обозначать: "Помогай бог". Когда же я пробовал с ними разговориться, то они
глядели на меня с удивлением, отказывались понимать самые простые вопросы и
всђ порывались целовать у меня руки - старый обычай, оставшийся от
польского крепостничества.
Книжки, какие у меня были, я все очен