стественных сил, о таинственных предчувствиях,
о самоубийствах и привидениях. Сообразно со вкусами и кругозором каждого из
собеседников, и рассказы были различного свойства. Один из нас, по всей
вероятности, купец, в медвежьей шубе таких гигантских размеров, что она
оказалась бы широкой для самого крупного медведя, склонен был более всего к
рассказам в религиозном духе. В его случаях фигурировали: то святотатцы,
задумавшие обобрать покойника, стоявшего в церкви, то убитый разбойниками
монах, требовавший по ночам, чтобы его тело предали земле, то икона в
Новгороде, на которой постепенно распрямляются сжатые в кулак пальцы
святого, и когда они окончательно распрямятся - это верный признак скорой
кончины мира. Другой пассажир - студент-медик первого курса - пугал нас
случаями, происходившими в анатомическом театре, случаями, передающимися из
поколения в поколение и совершенно недостоверного свойства. Я тоже,
помнится, варьировал какой-то из необыкновенных рассказов Эдгара По,
переделав его на происшествие с моим хорошим знакомым. Четвертый собеседник
- господин в ушастой меховой шапке и в пледе поверх пальто - лишь изредка
нарушал свое молчание односложными замечаниями.
Поезд несся вперед. Вагон однообразно вздрагивал, и вместе с ним
вздрагивали на потолке уродливые, тоскливые тени. За окном точно бежала
назад небольшая полоса мутно-серого снега, едва освещаемого огнями поезда.
Изредка в этой полосе быстро мелькали грустные черные силуэты оголенных
кустов и деревьев, а дальше глаз тонул в холодной жуткой тьме, с которой
сливались и небо и снег равнины, но в которой чувствовалась бушевавшая
метель. Наши нервы невольно настроились на печальный и таинственный лад.
- Конечно, господа, все, что вы сейчас рассказали, необыкновенно и очень
страшно, - произнес вдруг молчавший до сих пор господин в пледе и в ушастой
шапке. - Но только все это - недостоверно. Кто из вас может поручиться за
то, что эти случаи действительно происходили, а не явились плодом досужего
вымысла? А я могу вам рассказать, если хотите, об одном происшествии,
случившемся лично со мною. Я в продолжение всего лишь нескольких минут был
одержим "ужасом сверхъестественного", но эти пять-шесть минут остались, и я
знаю, что они навсегда останутся самым главным событием моей жизни, потому
что невозможно одному и тому же человеку два раза в жизни перенести такой
ужас.
Мы очень заинтересовались словами этого господина, и он начал:
- Десять лет тому назад я служил по таможенному ведомству и был смотрителем
переходного пункта в пограничном местечке В. На моей обязанности лежала
поверка товаров, пропускаемых за границу и провозимых из-за границы.
Пункт находился на плотине, пересекавшей реку Збруч. В шесть часов вечера,
в моем присутствии, сторожа запирали рогатку, и с этого момента моя служба
кончалась. Остальным временем я мог распоряжаться по своему усмотрению, и у
меня вошло в привычку каждый вечер отправляться на вокзал к приходу
вечернего курьерского поезда. На вокзале в эту пору собирались все
чиновники таможни, пограничные офицеры, иногда даже окрестные мелкие
помещики. В самом вокзале было тепло, светло, даже, если хотите,
комфортабельно. Многие являлись с своими женами и дочерьми, ужинали в
буфете, немного сплетничали, немного флиртировали, иногда составлялась
партия ландскнехта, или по-тамошнему, "дьябелка". В одиннадцать часов почти
одновременно приходили оба поезда: и наш и австрийский. Вокзал сразу
наполнялся разнопле
о самоубийствах и привидениях. Сообразно со вкусами и кругозором каждого из
собеседников, и рассказы были различного свойства. Один из нас, по всей
вероятности, купец, в медвежьей шубе таких гигантских размеров, что она
оказалась бы широкой для самого крупного медведя, склонен был более всего к
рассказам в религиозном духе. В его случаях фигурировали: то святотатцы,
задумавшие обобрать покойника, стоявшего в церкви, то убитый разбойниками
монах, требовавший по ночам, чтобы его тело предали земле, то икона в
Новгороде, на которой постепенно распрямляются сжатые в кулак пальцы
святого, и когда они окончательно распрямятся - это верный признак скорой
кончины мира. Другой пассажир - студент-медик первого курса - пугал нас
случаями, происходившими в анатомическом театре, случаями, передающимися из
поколения в поколение и совершенно недостоверного свойства. Я тоже,
помнится, варьировал какой-то из необыкновенных рассказов Эдгара По,
переделав его на происшествие с моим хорошим знакомым. Четвертый собеседник
- господин в ушастой меховой шапке и в пледе поверх пальто - лишь изредка
нарушал свое молчание односложными замечаниями.
Поезд несся вперед. Вагон однообразно вздрагивал, и вместе с ним
вздрагивали на потолке уродливые, тоскливые тени. За окном точно бежала
назад небольшая полоса мутно-серого снега, едва освещаемого огнями поезда.
Изредка в этой полосе быстро мелькали грустные черные силуэты оголенных
кустов и деревьев, а дальше глаз тонул в холодной жуткой тьме, с которой
сливались и небо и снег равнины, но в которой чувствовалась бушевавшая
метель. Наши нервы невольно настроились на печальный и таинственный лад.
- Конечно, господа, все, что вы сейчас рассказали, необыкновенно и очень
страшно, - произнес вдруг молчавший до сих пор господин в пледе и в ушастой
шапке. - Но только все это - недостоверно. Кто из вас может поручиться за
то, что эти случаи действительно происходили, а не явились плодом досужего
вымысла? А я могу вам рассказать, если хотите, об одном происшествии,
случившемся лично со мною. Я в продолжение всего лишь нескольких минут был
одержим "ужасом сверхъестественного", но эти пять-шесть минут остались, и я
знаю, что они навсегда останутся самым главным событием моей жизни, потому
что невозможно одному и тому же человеку два раза в жизни перенести такой
ужас.
Мы очень заинтересовались словами этого господина, и он начал:
- Десять лет тому назад я служил по таможенному ведомству и был смотрителем
переходного пункта в пограничном местечке В. На моей обязанности лежала
поверка товаров, пропускаемых за границу и провозимых из-за границы.
Пункт находился на плотине, пересекавшей реку Збруч. В шесть часов вечера,
в моем присутствии, сторожа запирали рогатку, и с этого момента моя служба
кончалась. Остальным временем я мог распоряжаться по своему усмотрению, и у
меня вошло в привычку каждый вечер отправляться на вокзал к приходу
вечернего курьерского поезда. На вокзале в эту пору собирались все
чиновники таможни, пограничные офицеры, иногда даже окрестные мелкие
помещики. В самом вокзале было тепло, светло, даже, если хотите,
комфортабельно. Многие являлись с своими женами и дочерьми, ужинали в
буфете, немного сплетничали, немного флиртировали, иногда составлялась
партия ландскнехта, или по-тамошнему, "дьябелка". В одиннадцать часов почти
одновременно приходили оба поезда: и наш и австрийский. Вокзал сразу
наполнялся разнопле