ь скоро перечитал. От скуки - хотя это
сначала казалось мне неприятным - я сделал попытку познакомиться с местной
интеллигенцией в лице ксендза, жившего за пятнадцать верст, находившегося
при нем "пана органиста", местного урядника и конторщика соседнего имения
из отставных унтер-офицеров, но ничего из этого не вышло.
Потом я пробовал заняться лечением перебродских жителей. В моем
распоряжении были: касторовое масло, карболка, борная кислота, йод. Но тут,
помимо моих скудных сведений, я наткнулся на полную невозможность ставить
диагнозы, потому что признаки болезни у всех моих пациентов были всегда
одни и те же: "в середине болит" и "ни есть, ни пить не можу".
Приходит, например, ко мне старая баба. Вытерев со смущенным видом нос
указательным пальцем правой руки, она достает из-за пазухи пару яиц, причем
на секунду я вижу ее коричневую кожу, и кладет их на стол. Затем она
начинает ловить мои руки, чтобы запечатлеть на них поцелуй. Я прячу руки и
убеждаю старуху: "Да полно, бабка... оставь... я не поп... мне этого не
полагается... Что у тебя болит?"
- В середине у меня болит, панычу, в самой что ни на есть середине, так что
даже ни пить, ни есть не можу.
- Давно это у тебя сделалось?
- А я знаю? - отвечает она также вопросом. - Так и печет и печет. Ни пить,
ни есть не можу.
И сколько я ни бьюсь, более определенных признаков болезни не находится.
- Да вы не беспокойтесь, - посоветовал мне однажды конторщик из унтеров, -
сами вылечатся. Присохнет, как на собаке. Я, доложу вам, только одно
лекарство употребляю - нашатырь. Приходит ко мне мужик. "Что тебе?" - "Я,
говорит, больной"... Сейчас же ему под нос склянку нашатырного спирту.
"Нюхай!" Нюхает... "Нюхай еще... сильнее!" Нюхает... "Что, легче?" - "Як
будто полегшало"... - "Ну, так и ступай с богом".
К тому же мне претило это целование рук (а иные так прямо падали в ноги и
изо всех сил стремились облобызать мои сапоги). Здесь сказывалось вовсе не
движение признательного сердца, а просто омерзительная привычка, привитая
веками рабства и насилия. И я только удивлялся тому же самому конторщику из
унтеров и уряднику, глядя, с какой невозмутимой важностью суют они в губы
мужикам свои огромные красные лапы...
Мне оставалась только охота. Но в конце января наступила такая погода, что
и охотиться стало невозможно. Каждый день дул страшный ветер, а за ночь на
снегу образовывался твердый, льдистый слой наста, по которому заяц
пробегал, не оставляя следов. Сидя взаперти и прислушиваясь к вою ветра, я
тосковал страшно. Понятно, я ухватился с жадностью за такое невинное
развлечение, как обучение грамоте полесовщика Ярмолы.
Началось это, впрочем, довольно оригинально. Я однажды писал письмо и вдруг
почувствовал, что кто-то стоит за моей спиной. Обернувшись, я увидел
Ярмолу, подошедшего, как и всегда, беззвучно в своих мягких лаптях.
- Что тебе, Ярмола? - спросил я.
- Да вот дивлюсь, как вы пишете. Вот бы мне так... Нет, нет... не так, как
вы, - смущенно заторопился он, видя, что я улыбаюсь... - Мне бы только мое
фамилие...
- Зачем это тебе? - удивился я... (Надо заметить, что Ярмола считается
самым бедным и самым ленивым мужиком во всем Переброде; жалованье и свой
крестьянский заработок он пропивает; таких плохих волов, как у него, нет
нигде в окрестности. По моему мнению, ему-то уж ни в каком случае не могло
понадобиться знание грамоты.) Я еще раз спросил с сомнением: - Для чего же
тебе надо уметь писать фамилию?
- А види
сначала казалось мне неприятным - я сделал попытку познакомиться с местной
интеллигенцией в лице ксендза, жившего за пятнадцать верст, находившегося
при нем "пана органиста", местного урядника и конторщика соседнего имения
из отставных унтер-офицеров, но ничего из этого не вышло.
Потом я пробовал заняться лечением перебродских жителей. В моем
распоряжении были: касторовое масло, карболка, борная кислота, йод. Но тут,
помимо моих скудных сведений, я наткнулся на полную невозможность ставить
диагнозы, потому что признаки болезни у всех моих пациентов были всегда
одни и те же: "в середине болит" и "ни есть, ни пить не можу".
Приходит, например, ко мне старая баба. Вытерев со смущенным видом нос
указательным пальцем правой руки, она достает из-за пазухи пару яиц, причем
на секунду я вижу ее коричневую кожу, и кладет их на стол. Затем она
начинает ловить мои руки, чтобы запечатлеть на них поцелуй. Я прячу руки и
убеждаю старуху: "Да полно, бабка... оставь... я не поп... мне этого не
полагается... Что у тебя болит?"
- В середине у меня болит, панычу, в самой что ни на есть середине, так что
даже ни пить, ни есть не можу.
- Давно это у тебя сделалось?
- А я знаю? - отвечает она также вопросом. - Так и печет и печет. Ни пить,
ни есть не можу.
И сколько я ни бьюсь, более определенных признаков болезни не находится.
- Да вы не беспокойтесь, - посоветовал мне однажды конторщик из унтеров, -
сами вылечатся. Присохнет, как на собаке. Я, доложу вам, только одно
лекарство употребляю - нашатырь. Приходит ко мне мужик. "Что тебе?" - "Я,
говорит, больной"... Сейчас же ему под нос склянку нашатырного спирту.
"Нюхай!" Нюхает... "Нюхай еще... сильнее!" Нюхает... "Что, легче?" - "Як
будто полегшало"... - "Ну, так и ступай с богом".
К тому же мне претило это целование рук (а иные так прямо падали в ноги и
изо всех сил стремились облобызать мои сапоги). Здесь сказывалось вовсе не
движение признательного сердца, а просто омерзительная привычка, привитая
веками рабства и насилия. И я только удивлялся тому же самому конторщику из
унтеров и уряднику, глядя, с какой невозмутимой важностью суют они в губы
мужикам свои огромные красные лапы...
Мне оставалась только охота. Но в конце января наступила такая погода, что
и охотиться стало невозможно. Каждый день дул страшный ветер, а за ночь на
снегу образовывался твердый, льдистый слой наста, по которому заяц
пробегал, не оставляя следов. Сидя взаперти и прислушиваясь к вою ветра, я
тосковал страшно. Понятно, я ухватился с жадностью за такое невинное
развлечение, как обучение грамоте полесовщика Ярмолы.
Началось это, впрочем, довольно оригинально. Я однажды писал письмо и вдруг
почувствовал, что кто-то стоит за моей спиной. Обернувшись, я увидел
Ярмолу, подошедшего, как и всегда, беззвучно в своих мягких лаптях.
- Что тебе, Ярмола? - спросил я.
- Да вот дивлюсь, как вы пишете. Вот бы мне так... Нет, нет... не так, как
вы, - смущенно заторопился он, видя, что я улыбаюсь... - Мне бы только мое
фамилие...
- Зачем это тебе? - удивился я... (Надо заметить, что Ярмола считается
самым бедным и самым ленивым мужиком во всем Переброде; жалованье и свой
крестьянский заработок он пропивает; таких плохих волов, как у него, нет
нигде в окрестности. По моему мнению, ему-то уж ни в каком случае не могло
понадобиться знание грамоты.) Я еще раз спросил с сомнением: - Для чего же
тебе надо уметь писать фамилию?
- А види