менной публикой, суетливой, шумной, озабоченной. Изредка
переезжал границу какой-нибудь путешествующий инкогнито кронпринц, и мы,
глядя на чего, с удовольствием убеждались, что коронованные особы ужинают с
таким же аппетитом, как и обыкновенные смертные. Случалось также, и даже
почти каждый день, что при досмотре задерживалась в багаже крупная
контрабанда или что какую-нибудь изящную даму уводили для обыска в уборную.
А контрабанда в то время попадалась часто и всегда в большом размере. То
была счастливая эпоха, о которой теперь только вздыхают поседелые в
таможнях и пакгаузах чиновники.
Тогда каждый служащий непременно имел свой круг клиентов среди
контрабандистов. Девять раз он пропускал запрещенный товар, но в десятый
задерживал его, по всей строгости законов, и получал премию. Таков был
уговор, и горе тому контрабандисту, который для десятого раза провозил
товар недорогой или в малом количестве. Да на что лучше: так хорошо жилось
в то время таможенным чиновникам, что они находили неразорительным
выписывать на свои холостые ужины из Львова и даже из самой Вены
шансонетных певиц.
Местечко отстояло от вокзала на четыре версты. Общества в нем не было
никакого, если не считать урядника и четырех почтовых чиновников, старых,
геморроидальных и скучных. Нет ничего удивительного, что четырехверстное
расстояние не пугало меня.
Однажды вечером, в конце ноября, заперев по обыкновению рогатку, я
переоделся, привел в порядок накопившиеся за день документы и вышел из
дому, чтобы идти на вокзал. Туда вели две дороги. Одна, более длинная, шла
через все местечко и через прилегавшую к нему деревню Фридриховку; другая,
короткая, и собственно даже не дорога, а тропинка, пересекала по диагонали
огромное пустое поле и выходила на железнодорожный вал, откуда до вокзала
было как рукой подать. Я, конечно, ходил всегда полем и на этот раз пошел
тем же путем.
Был час этак восьмой или даже девятый в начале. Стояла такая темь, что в
десяти шагах уже ничего невозможно было разобрать. Я шел, угадывая дорогу
ощупью, ногами: в том месте, где шла тропинка, снег слежался плотнее и
издавал под каблуками легкий звук. Рядом с тропинкой тянулся ряд
телеграфных столбов. Ветер жалобно звенел в обледенелых проволоках, а самые
столбы гудели непрерывно и однотонно. Каждый раз, подходя к столбу и еще не
видя его во мраке, я уж слышал это: гудение.
Началась вьюга. Прямо мне в глаза, слепя их, несся колючий, мелкий и сухой
снег. Сердце мое было неспокойно. Мной овладело странное, неприятное и
сложное чувство, которое всегда охватывает меня, когда я перехожу большие
незакрытые пространства: поля, городские площади и даже длинные залы. Мне
казалось, что я так ужасно мал и незначителен, а расстилавшееся передо мною
поле так страшно велико, что я никогда не смогу перейти его. И от этой
мысли я чувствовал временами, что все поле начинает подо мною кружиться.
Иногда я оглядывался назад и смотрел на слабо мерцающие вдали огоньки
местечка. Это меня облегчало и поддерживало. Наконец и огни скрылись разом,
когда, я сошел в длинную, плоскую равнину. Вокруг меня была одна только
мутная, белесоватая мгла.
Этого места я всегда инстинктивно боялся. Почему? - я и сам не мог бы
сказать. Каждый раз, проходя этой долиной, я чувствовал, как безотчетный
страх, по гомеровскому выражению, "хватает меня за волосы". И странно!
Вместо того чтобы успокоить себя, я всегда почему-то дразнил еще более свое
воображение воспоминаниями разных ужа
переезжал границу какой-нибудь путешествующий инкогнито кронпринц, и мы,
глядя на чего, с удовольствием убеждались, что коронованные особы ужинают с
таким же аппетитом, как и обыкновенные смертные. Случалось также, и даже
почти каждый день, что при досмотре задерживалась в багаже крупная
контрабанда или что какую-нибудь изящную даму уводили для обыска в уборную.
А контрабанда в то время попадалась часто и всегда в большом размере. То
была счастливая эпоха, о которой теперь только вздыхают поседелые в
таможнях и пакгаузах чиновники.
Тогда каждый служащий непременно имел свой круг клиентов среди
контрабандистов. Девять раз он пропускал запрещенный товар, но в десятый
задерживал его, по всей строгости законов, и получал премию. Таков был
уговор, и горе тому контрабандисту, который для десятого раза провозил
товар недорогой или в малом количестве. Да на что лучше: так хорошо жилось
в то время таможенным чиновникам, что они находили неразорительным
выписывать на свои холостые ужины из Львова и даже из самой Вены
шансонетных певиц.
Местечко отстояло от вокзала на четыре версты. Общества в нем не было
никакого, если не считать урядника и четырех почтовых чиновников, старых,
геморроидальных и скучных. Нет ничего удивительного, что четырехверстное
расстояние не пугало меня.
Однажды вечером, в конце ноября, заперев по обыкновению рогатку, я
переоделся, привел в порядок накопившиеся за день документы и вышел из
дому, чтобы идти на вокзал. Туда вели две дороги. Одна, более длинная, шла
через все местечко и через прилегавшую к нему деревню Фридриховку; другая,
короткая, и собственно даже не дорога, а тропинка, пересекала по диагонали
огромное пустое поле и выходила на железнодорожный вал, откуда до вокзала
было как рукой подать. Я, конечно, ходил всегда полем и на этот раз пошел
тем же путем.
Был час этак восьмой или даже девятый в начале. Стояла такая темь, что в
десяти шагах уже ничего невозможно было разобрать. Я шел, угадывая дорогу
ощупью, ногами: в том месте, где шла тропинка, снег слежался плотнее и
издавал под каблуками легкий звук. Рядом с тропинкой тянулся ряд
телеграфных столбов. Ветер жалобно звенел в обледенелых проволоках, а самые
столбы гудели непрерывно и однотонно. Каждый раз, подходя к столбу и еще не
видя его во мраке, я уж слышал это: гудение.
Началась вьюга. Прямо мне в глаза, слепя их, несся колючий, мелкий и сухой
снег. Сердце мое было неспокойно. Мной овладело странное, неприятное и
сложное чувство, которое всегда охватывает меня, когда я перехожу большие
незакрытые пространства: поля, городские площади и даже длинные залы. Мне
казалось, что я так ужасно мал и незначителен, а расстилавшееся передо мною
поле так страшно велико, что я никогда не смогу перейти его. И от этой
мысли я чувствовал временами, что все поле начинает подо мною кружиться.
Иногда я оглядывался назад и смотрел на слабо мерцающие вдали огоньки
местечка. Это меня облегчало и поддерживало. Наконец и огни скрылись разом,
когда, я сошел в длинную, плоскую равнину. Вокруг меня была одна только
мутная, белесоватая мгла.
Этого места я всегда инстинктивно боялся. Почему? - я и сам не мог бы
сказать. Каждый раз, проходя этой долиной, я чувствовал, как безотчетный
страх, по гомеровскому выражению, "хватает меня за волосы". И странно!
Вместо того чтобы успокоить себя, я всегда почему-то дразнил еще более свое
воображение воспоминаниями разных ужа