о тот самый
старичок, которого Васютинский задел цветами по шляпе.
Он сидел на соседней скамье и видел, как Елене сделалось дурно.
-- Вы походите по воздуху и старайтесь дышать как можно реже и глубже.
Это помогает.
Но она только покачала отрицательно головой и опять, улегшись лицом на
локоть, закрыла глаза.
Ей с трудом удалось заснуть. Проспала она, должно быть, часа два и
проснулась от внезапного всплеска пенной воды, которая, взмыв из-за борта,
окатила ей волосы и шею. Была глубокая ночь -- темная, облачная, безлунная и
ветреная. Пароход валяло с носа на корму и с боку на бок. Шел мелкий косой
дождь. На палубе было .пусто, только в проходах у стен рубок, куда не
достигали брызги, лежали спящие люди.
За левым бортом в бесконечно далекой черноте ночи, точно на краю света,
загорелась вдруг яркая, белая, светящаяся точка маяка; продержавшись с
секунду, она мгновенно гасла, а через несколько секунд опять вспыхивала, и
опять гасла, и опять вспыхивала через точные промежутки. Смутное нежное
чувство прикоснулось вдруг к душе Елены.
"Вот, -- подумала юна, -- где-то в одиночестве, на пустынном мысе,
среди ночи и бури, сидит человек и следит внимательно за этими вспышками
огня, и, может быть, вот сейчас, когда я думаю о нем, может быть, и он
мечтает о сердце, которое в это мгновение за много верст на невидимом
пароходе думает о нем с благодарностью".
И ей припомнилось, как прошлой зимой ее и ее мужа вез со станции Тумы
самонадеянный рязанский мальчишка. Была ночь и вьюга. Не прошло и получаса,
как мальчишка потерял дорогу, и они втроем кружили по какому-то дикому
сугробному полю, перерезанному канавами, возвращаясь на свои следы,
328
только что прорытые в целине. Кругом, куда бы ни глядел глаз, была одна
и та же тусклая, мертвая, белесая муть, в которой сливались однотонно снег и
небо. Когда лошадь попадала в канавы, всем троим приходилось вылезать из
саней и идти по пояс в снегу. 'Ноги у Елены окоченели и уже начали терять
чувствительность.
Тихое беззлобное отчаяние овладело ею. Муж молчал, боясь заразить ее
своей тревогой. Мальчишка на козлах уже больше не дергал веревочными вожжами
и не чмокал на лошадь. Она шла покорным шагом, низко опустив голову.
И вдруг мальчишка закричал радостно:
-- Вешка!
Елена сначала ничего не поняла, так как была впервые в такой глубокой
деревенской глуши. Но когда она увидела большую сосновую ветку, торчавшую из
снега, и другую ветку, смутно темневшую вдали сквозь ночную серую муть, и
когда она узнала, что таким порядком мужики обозначают дорогу на случай
метели, -- она почувствовала теплое, благодарное умиление. Кто-то, кого она,
вероятно, ни разу ц жизни не увидит и не услышит, шел днем вдоль этой-дороги
и. заботливо втыкал налево и направо эти первобытные маяки. Пусть он даже
вовсе не думал тогда о заблудившихся путниках, как, может быть, не думает
теперь сторож маяка о признательности женщины, сидящей на борту парохода и
глядящей на вспышки далекого белого огня, -- но как радостно сблизить в
мыслях две души, из которых одна оставила за собою бережный, нежный и
бескорыстный след, а другая принимает этот дар с бесконечной любовью и
преклонением.
И она с восторгом подумала о великих словах, о глубоких мыслях, о
бессмертных книгах, оставленных потомству: "Разве это не те же
старичок, которого Васютинский задел цветами по шляпе.
Он сидел на соседней скамье и видел, как Елене сделалось дурно.
-- Вы походите по воздуху и старайтесь дышать как можно реже и глубже.
Это помогает.
Но она только покачала отрицательно головой и опять, улегшись лицом на
локоть, закрыла глаза.
Ей с трудом удалось заснуть. Проспала она, должно быть, часа два и
проснулась от внезапного всплеска пенной воды, которая, взмыв из-за борта,
окатила ей волосы и шею. Была глубокая ночь -- темная, облачная, безлунная и
ветреная. Пароход валяло с носа на корму и с боку на бок. Шел мелкий косой
дождь. На палубе было .пусто, только в проходах у стен рубок, куда не
достигали брызги, лежали спящие люди.
За левым бортом в бесконечно далекой черноте ночи, точно на краю света,
загорелась вдруг яркая, белая, светящаяся точка маяка; продержавшись с
секунду, она мгновенно гасла, а через несколько секунд опять вспыхивала, и
опять гасла, и опять вспыхивала через точные промежутки. Смутное нежное
чувство прикоснулось вдруг к душе Елены.
"Вот, -- подумала юна, -- где-то в одиночестве, на пустынном мысе,
среди ночи и бури, сидит человек и следит внимательно за этими вспышками
огня, и, может быть, вот сейчас, когда я думаю о нем, может быть, и он
мечтает о сердце, которое в это мгновение за много верст на невидимом
пароходе думает о нем с благодарностью".
И ей припомнилось, как прошлой зимой ее и ее мужа вез со станции Тумы
самонадеянный рязанский мальчишка. Была ночь и вьюга. Не прошло и получаса,
как мальчишка потерял дорогу, и они втроем кружили по какому-то дикому
сугробному полю, перерезанному канавами, возвращаясь на свои следы,
328
только что прорытые в целине. Кругом, куда бы ни глядел глаз, была одна
и та же тусклая, мертвая, белесая муть, в которой сливались однотонно снег и
небо. Когда лошадь попадала в канавы, всем троим приходилось вылезать из
саней и идти по пояс в снегу. 'Ноги у Елены окоченели и уже начали терять
чувствительность.
Тихое беззлобное отчаяние овладело ею. Муж молчал, боясь заразить ее
своей тревогой. Мальчишка на козлах уже больше не дергал веревочными вожжами
и не чмокал на лошадь. Она шла покорным шагом, низко опустив голову.
И вдруг мальчишка закричал радостно:
-- Вешка!
Елена сначала ничего не поняла, так как была впервые в такой глубокой
деревенской глуши. Но когда она увидела большую сосновую ветку, торчавшую из
снега, и другую ветку, смутно темневшую вдали сквозь ночную серую муть, и
когда она узнала, что таким порядком мужики обозначают дорогу на случай
метели, -- она почувствовала теплое, благодарное умиление. Кто-то, кого она,
вероятно, ни разу ц жизни не увидит и не услышит, шел днем вдоль этой-дороги
и. заботливо втыкал налево и направо эти первобытные маяки. Пусть он даже
вовсе не думал тогда о заблудившихся путниках, как, может быть, не думает
теперь сторож маяка о признательности женщины, сидящей на борту парохода и
глядящей на вспышки далекого белого огня, -- но как радостно сблизить в
мыслях две души, из которых одна оставила за собою бережный, нежный и
бескорыстный след, а другая принимает этот дар с бесконечной любовью и
преклонением.
И она с восторгом подумала о великих словах, о глубоких мыслях, о
бессмертных книгах, оставленных потомству: "Разве это не те же