сейчас же умереть, не
сходя с места, лишь бы окончилось это ощущение медленного и отвратительного
умирания, то она согласилась бы с равнодушною усталостью. Но не было
возможности самой прекратить это насильственно, потому что не было ни воли,
ни желания.
К ней подходил все тот же помощник капитана. Теперь он с почтительным
видом остановился довольно далеко от нее, расстайя ноги для устойчивости,
балансируя движениями тела при качке.
-- Ради бога, не рассердитесь, не растолкуйте превратно моих слов, --
сказал он вежливо, но просто. --
331
Мне так было тяжело и прискорбно, что вы придали недавно какой-то
нехороший смысл... Впрочем, может быть., я сам в этом виноват, я не спорю,
но я, право, не могу видеть, как вы мучитесь. Ради бога, не отказывайтесь от
моей услуги. Я до утра стою на вахте. Моя каюта остается совершенно
свободной. Не побрезгуйте, прошу вас. Там чистое белье... все, что угодно. Я
пришлю горничную... Позвольте мне помочь вам.
Она ничего не ответила, но мысль о возможности протянуться свободно на
удобной, покойной кровати и полежать одной, неподвижно, хоть полчаса,
показалась ей необыкновенно приятной, почти радостной. Теперь она уже не
находила никаких возражений против фатовской • наружности капитана и против
его предложения.
-- Прошу вас, дайте мне руку, я проведу вас, -- говорил помощник
капитана с мягкой ласковостью. -- Я пришлю вам горничную, у вас будет ключ,
вы можете раздеться, если вам угодно.
У этого грека был приятный голос, звучавший необыкновенно искренно и
почтительно, именно в таком тоне, не возбуждающем никаких сомнений, как
умеют лгать женщинам опытные женолюбцы и сладострастники, имевшие в своей
жизни множество легких, веселых минутных связей. К тому же воля Елены
совершенно угасла, растаяла от ужасных приступов морской болезни.
-- Ах, если бы вы знали, как мне тяжело! -- с трудом выговорила она,
почти не двигая холодными, помертвевшими губами.
-- Идемте, идемте, -- сказал он ласково и как-то трогательно,
по-братски, помог ей подняться со скамейки, поддерживая ее.
Она не сопротивлялась.
Каюта помощника капитана была очень мала, в ней с трудом помещались
кровать и маленький письменный стол, между который едва можно было втиснуть
раскладную ковровую табуретку. Но все было щегольски чисто, ново и даже
кокетливо. Плюшевое тигровое одеяло на кровати было наполовину открыто,
332
и свежее белье, без единой складочки, прельщало глаз сладостной
белизной.
Электрическая лампочка в хрустальном колпачке мягко светила из-под
зеленого абажура. Около зеркала на складном умывальнике красного дерева
стоял флакончик с ландышами и нарциссами.
-- И вот пожалуйста... Ради бога, -- говорил помощник капитана, избегая
глядеть на Елену. -- Будьте как дома, здесь вы все найдете нужное для
туалета. Мой дом -- ваш дом. Это наша морская обязанность -- оказывать
услуги прекрасному полу.
Он рассмеялся с таким видом, который должен был показать, что последние
слова -- не более, как милая, дружеская шутка, сказанная небрежно и даже
грубовато-простым и сердечным малым.
-- Итак, не бойтесь, пожалуйста, -- сказал он и вышел.
Только раз, на одно мгновение, поворачиваясь в дверях, он взглянул на
Елену, и даже не в ее глаза, а куда-то повыше, туда, где у нее нач
сходя с места, лишь бы окончилось это ощущение медленного и отвратительного
умирания, то она согласилась бы с равнодушною усталостью. Но не было
возможности самой прекратить это насильственно, потому что не было ни воли,
ни желания.
К ней подходил все тот же помощник капитана. Теперь он с почтительным
видом остановился довольно далеко от нее, расстайя ноги для устойчивости,
балансируя движениями тела при качке.
-- Ради бога, не рассердитесь, не растолкуйте превратно моих слов, --
сказал он вежливо, но просто. --
331
Мне так было тяжело и прискорбно, что вы придали недавно какой-то
нехороший смысл... Впрочем, может быть., я сам в этом виноват, я не спорю,
но я, право, не могу видеть, как вы мучитесь. Ради бога, не отказывайтесь от
моей услуги. Я до утра стою на вахте. Моя каюта остается совершенно
свободной. Не побрезгуйте, прошу вас. Там чистое белье... все, что угодно. Я
пришлю горничную... Позвольте мне помочь вам.
Она ничего не ответила, но мысль о возможности протянуться свободно на
удобной, покойной кровати и полежать одной, неподвижно, хоть полчаса,
показалась ей необыкновенно приятной, почти радостной. Теперь она уже не
находила никаких возражений против фатовской • наружности капитана и против
его предложения.
-- Прошу вас, дайте мне руку, я проведу вас, -- говорил помощник
капитана с мягкой ласковостью. -- Я пришлю вам горничную, у вас будет ключ,
вы можете раздеться, если вам угодно.
У этого грека был приятный голос, звучавший необыкновенно искренно и
почтительно, именно в таком тоне, не возбуждающем никаких сомнений, как
умеют лгать женщинам опытные женолюбцы и сладострастники, имевшие в своей
жизни множество легких, веселых минутных связей. К тому же воля Елены
совершенно угасла, растаяла от ужасных приступов морской болезни.
-- Ах, если бы вы знали, как мне тяжело! -- с трудом выговорила она,
почти не двигая холодными, помертвевшими губами.
-- Идемте, идемте, -- сказал он ласково и как-то трогательно,
по-братски, помог ей подняться со скамейки, поддерживая ее.
Она не сопротивлялась.
Каюта помощника капитана была очень мала, в ней с трудом помещались
кровать и маленький письменный стол, между который едва можно было втиснуть
раскладную ковровую табуретку. Но все было щегольски чисто, ново и даже
кокетливо. Плюшевое тигровое одеяло на кровати было наполовину открыто,
332
и свежее белье, без единой складочки, прельщало глаз сладостной
белизной.
Электрическая лампочка в хрустальном колпачке мягко светила из-под
зеленого абажура. Около зеркала на складном умывальнике красного дерева
стоял флакончик с ландышами и нарциссами.
-- И вот пожалуйста... Ради бога, -- говорил помощник капитана, избегая
глядеть на Елену. -- Будьте как дома, здесь вы все найдете нужное для
туалета. Мой дом -- ваш дом. Это наша морская обязанность -- оказывать
услуги прекрасному полу.
Он рассмеялся с таким видом, который должен был показать, что последние
слова -- не более, как милая, дружеская шутка, сказанная небрежно и даже
грубовато-простым и сердечным малым.
-- Итак, не бойтесь, пожалуйста, -- сказал он и вышел.
Только раз, на одно мгновение, поворачиваясь в дверях, он взглянул на
Елену, и даже не в ее глаза, а куда-то повыше, туда, где у нее нач