инались
пышною волной тонкие золотистые волосы.
Какая-то инстинктивная боязнь, какой-то остаток благоразумной
осторожности вдруг встревожил Елену, но в этот момент пол каюты особенно
сильно поднялся и точно покатился вбок, и тотчас же прежняя зеленая муть
понеслась перед глазами женщины и тяжело заныло в груди предобморочное
чувство. Забыв о своем мгновенном предчувствии, она села на кровать и
схватилась рукой за ее спинку.
Когда ее немного отпустило, она покрыла кровать одеялом, расстегнула
кнопки кофточки, крючки лифа и непослушные крючки низкого мягкого корсета,
кото-! рый сдавливал ее живот. Затем 'она с наслаждением легла на спину,
опустив голову глубоко в подушки и спокойно протянув усталые ноги.
Ей сразу стало до счастья легко.
"Отдохну совсем и потом разденусь", -- подумала она с удовольствием.
Она закрыла глаза. Сквозь опущенные веки свет лампочки приятным розовым
светом ласкал глаза. Теперь покачивания парохода уже не были так мучитель-
3S3
ны. Она чувствовала, что пройдет еще немного минут, и качка успокоит ее
и смежит ей глаза легким, освежающим сном. Нужно было только лишь не
шевелиться. Но в дверь постучали. Она вспомнила, что не успела запереть
дверь, и смутилась. Но это могла быть горничная. Приподнявшись на кровати,
она крикнула:
-- Войдите!
Вошел помощник капитана, и вдруг ясное ощущение надвигающегося ужаса
потрясло Елену. Голова у моряка была наклонена вниз, он не глядел на Елену,
но у него двигались ноздри, и она даже услышала, как он коротко и глубоко
дышал.
-- Прошу извинения, я здесь забыл журнал, -- сказал он глухо.
Он пошарил на столе, стоя рпиной к Елене и нагнувшись. У нее мелькнула
мысль -- встать и тотчас же уйти из каюты, но он, точно угадывая и
предупреждая ее мысль, вдруг гибким, чисто звериным движением, в один прыжок
подскочил к двери и запер ее двумя оборотами ключа.
-- Что вы делаете! -- крикнула Елена и беспомощно, по-детски,
всплеснула руками.
Он мягким, но необыкновенно сильным движением усадил ее на кровать и
уселся с нею рядом. Дрожащими руками он взялся за ее кофточку спереди и стал
ее раскрывать. Руки его были горячи, и точно какая-то нервная, страстно
возбужденная сила истекала из них. Он дышал тяжело и даже с хрипом, и на его
покрасневшем лице вздулись вверх от переносицы две расходящиеся ижицей жилы.
-- Дорогая моя...--говорил он отрывисто, и в голосе его слышалась
мучительная, слепая, томная страсть. -- Дорогая... Я хочу вам помочь...
вместо горничной... Нет! Нет!.. Не подумайте чего-нибудь дурного... Какая у
вас грудь... Какое тело...
Он положил ей на обнаженную грудь горячую, воспаленную голову и
лепетал, как в забытьи:
-- Надо совсем расстегнуться, тогда будет лучше. Ради бога, не думайте,
что я чего-нибудь... Одна минута... Только одна минута... Ведь никто не
узнает...
334
Вы испытаете блаженство... Вам будет приятно... Никто никогда не
узнает... Это предрассудки.
Она отталкивала его, упиралась руками ему в грудь, в голову и говорила
с отвращением:
-- Пустите меня, гадина... Животное... Подле-ц... Ко мне никто не смел
прикасаться так.
В ужасе и гневе она начала кричать без слов, пронзительно, но он своими
толстыми, открытыми и мокрыми губами зажал ей рот. Она барахталась, кусала
его губы,
пышною волной тонкие золотистые волосы.
Какая-то инстинктивная боязнь, какой-то остаток благоразумной
осторожности вдруг встревожил Елену, но в этот момент пол каюты особенно
сильно поднялся и точно покатился вбок, и тотчас же прежняя зеленая муть
понеслась перед глазами женщины и тяжело заныло в груди предобморочное
чувство. Забыв о своем мгновенном предчувствии, она села на кровать и
схватилась рукой за ее спинку.
Когда ее немного отпустило, она покрыла кровать одеялом, расстегнула
кнопки кофточки, крючки лифа и непослушные крючки низкого мягкого корсета,
кото-! рый сдавливал ее живот. Затем 'она с наслаждением легла на спину,
опустив голову глубоко в подушки и спокойно протянув усталые ноги.
Ей сразу стало до счастья легко.
"Отдохну совсем и потом разденусь", -- подумала она с удовольствием.
Она закрыла глаза. Сквозь опущенные веки свет лампочки приятным розовым
светом ласкал глаза. Теперь покачивания парохода уже не были так мучитель-
3S3
ны. Она чувствовала, что пройдет еще немного минут, и качка успокоит ее
и смежит ей глаза легким, освежающим сном. Нужно было только лишь не
шевелиться. Но в дверь постучали. Она вспомнила, что не успела запереть
дверь, и смутилась. Но это могла быть горничная. Приподнявшись на кровати,
она крикнула:
-- Войдите!
Вошел помощник капитана, и вдруг ясное ощущение надвигающегося ужаса
потрясло Елену. Голова у моряка была наклонена вниз, он не глядел на Елену,
но у него двигались ноздри, и она даже услышала, как он коротко и глубоко
дышал.
-- Прошу извинения, я здесь забыл журнал, -- сказал он глухо.
Он пошарил на столе, стоя рпиной к Елене и нагнувшись. У нее мелькнула
мысль -- встать и тотчас же уйти из каюты, но он, точно угадывая и
предупреждая ее мысль, вдруг гибким, чисто звериным движением, в один прыжок
подскочил к двери и запер ее двумя оборотами ключа.
-- Что вы делаете! -- крикнула Елена и беспомощно, по-детски,
всплеснула руками.
Он мягким, но необыкновенно сильным движением усадил ее на кровать и
уселся с нею рядом. Дрожащими руками он взялся за ее кофточку спереди и стал
ее раскрывать. Руки его были горячи, и точно какая-то нервная, страстно
возбужденная сила истекала из них. Он дышал тяжело и даже с хрипом, и на его
покрасневшем лице вздулись вверх от переносицы две расходящиеся ижицей жилы.
-- Дорогая моя...--говорил он отрывисто, и в голосе его слышалась
мучительная, слепая, томная страсть. -- Дорогая... Я хочу вам помочь...
вместо горничной... Нет! Нет!.. Не подумайте чего-нибудь дурного... Какая у
вас грудь... Какое тело...
Он положил ей на обнаженную грудь горячую, воспаленную голову и
лепетал, как в забытьи:
-- Надо совсем расстегнуться, тогда будет лучше. Ради бога, не думайте,
что я чего-нибудь... Одна минута... Только одна минута... Ведь никто не
узнает...
334
Вы испытаете блаженство... Вам будет приятно... Никто никогда не
узнает... Это предрассудки.
Она отталкивала его, упиралась руками ему в грудь, в голову и говорила
с отвращением:
-- Пустите меня, гадина... Животное... Подле-ц... Ко мне никто не смел
прикасаться так.
В ужасе и гневе она начала кричать без слов, пронзительно, но он своими
толстыми, открытыми и мокрыми губами зажал ей рот. Она барахталась, кусала
его губы,