покоения, вернулся к прежней нити мыслей, на которую стал
нанизывать свои жалобы, упреки и мелочные счеты. Но стакан все-таки еще
дрожал в его руке.
'"Нет, Лапидарский, нет! Я, братец, погляжу на тебя лет через пять --
десять, когда ты поймешь, что это такое за шуточка бедность, зависимость и
власть... когда ты узнаешь, что стоит семья, а с ней болезни, родины,
крестины, сапожишки, юбчонки... Ты вот кричишь теперь: Маркс, Ницше,
свобода, народ, пролетариат, великие заветы... Погоди, милый! Запое-ешь!
212
Будешь, как и я. Скажут тебе: лепи единицы -- будешь лепить. Пусть
стреляются, травятся и выскакивают из окон. Идиоты. Скажут тебе: будь
любвеобилен -- будешь; скажут: маршируй -- будешь. Вот и все. И будешь сыт и
пригрет и начальству приятен. И будешь, как и я, скучать по праздникам о
том, что некого изловить в ошибке, некому поставить "един", некого
'выключить с волчьим паспортом".
И опять он невольно обернулся к стенам, на которых симметрично висели
фотографии человеческих лиц -- гневных, презрительных, божественно-ясных,
прекрасно-мудрых, страдальческих, измученных, гордых и безумных.
-- Смеетесь? -- закричал вдруг Костыка и ударил кулаком по столу. --
Так? Хорошо же! Так вот, я заявляю вам, что все вы -- дилетанты, самоучки и
безграмотны. Это я говорю вам -- профессионал и авторитет! Я, я, я, который
сейчас произведу вам экзамен. Будь вы хоть распрогении, но если ваша жизнь,
ваши нравы, мысли и слова преступны, безнравственны и противозаконны -- то
единица, волчий паспорт и -- вон из гимназии на все четыре стороны. Пускай
потом родители плачут.
Вот вы, молодой человек! Хорошего роду. Получили приличное образование.
К стихам имели способность. К чему вы ее употребили? Что писали? Гаврилиаду?
Оду к какой-то там свободе или вольности? Ставлю нуль с двумя минусами. Ну,
хорошо. Исправились... Так и быть -- тройка. Стали на хорошую дорогу. Нет,
извольте: камер-юнкерский мундир вам показался смешным. Ведь нищим были,
подумайте-ка. Еще нуль. Стишки писали острые против вельмож? Нуль с двумя. А
дуэль? А злоба? За нехристианские чувства -- единица.
А вы, господин офицер? Могли бы служить, дослужились бы до дивизионного
командира, а почем знать, может быть, и выше. Кто вам мешал развивать свой
гений? Ну... там оду на случай иллюминации, экспромт по случаю полкового
праздника?.. А вы предпочли ссылку, опалу. И опять-таки умерли позорно.
Верно кто-то сказал: собаке -- собачья смерть. Итак:
213
талант -- три с минусом, поведение -- нуль, внимание -- нуль,
нравственность -- единица, закон божий -- нуль.
Вы, господин Гоголь. Пожалуйте сюда. За малорусские тенденции -- нуль с
минусом. За осмеяние предержащих властей -- нуль, за один известный поступок
против нравственности -- нуль. За то, что жидов ругали- четыре. За покаяние
перед кончиной -- пять.
Так он злорадно и властно экзаменовал одного за другим безмолвных
исполинов, но уже чувствовал, как в его душу закрадывался холодный,
смертельный страх. Он похвалил Тургенева за внешнее благообразие и хороший
стиль, но упрекнул его любовью к иноземке. Пожалел об инженерной карьере
Достоевского, но одобрил за полячишек. "Да и православие ваше было какое-то
сектантское, -- заметил Костыка. -- Не то хлыстовщина, не то штунда".
Но вдруг его глаза столкнулись с гневными,
нанизывать свои жалобы, упреки и мелочные счеты. Но стакан все-таки еще
дрожал в его руке.
'"Нет, Лапидарский, нет! Я, братец, погляжу на тебя лет через пять --
десять, когда ты поймешь, что это такое за шуточка бедность, зависимость и
власть... когда ты узнаешь, что стоит семья, а с ней болезни, родины,
крестины, сапожишки, юбчонки... Ты вот кричишь теперь: Маркс, Ницше,
свобода, народ, пролетариат, великие заветы... Погоди, милый! Запое-ешь!
212
Будешь, как и я. Скажут тебе: лепи единицы -- будешь лепить. Пусть
стреляются, травятся и выскакивают из окон. Идиоты. Скажут тебе: будь
любвеобилен -- будешь; скажут: маршируй -- будешь. Вот и все. И будешь сыт и
пригрет и начальству приятен. И будешь, как и я, скучать по праздникам о
том, что некого изловить в ошибке, некому поставить "един", некого
'выключить с волчьим паспортом".
И опять он невольно обернулся к стенам, на которых симметрично висели
фотографии человеческих лиц -- гневных, презрительных, божественно-ясных,
прекрасно-мудрых, страдальческих, измученных, гордых и безумных.
-- Смеетесь? -- закричал вдруг Костыка и ударил кулаком по столу. --
Так? Хорошо же! Так вот, я заявляю вам, что все вы -- дилетанты, самоучки и
безграмотны. Это я говорю вам -- профессионал и авторитет! Я, я, я, который
сейчас произведу вам экзамен. Будь вы хоть распрогении, но если ваша жизнь,
ваши нравы, мысли и слова преступны, безнравственны и противозаконны -- то
единица, волчий паспорт и -- вон из гимназии на все четыре стороны. Пускай
потом родители плачут.
Вот вы, молодой человек! Хорошего роду. Получили приличное образование.
К стихам имели способность. К чему вы ее употребили? Что писали? Гаврилиаду?
Оду к какой-то там свободе или вольности? Ставлю нуль с двумя минусами. Ну,
хорошо. Исправились... Так и быть -- тройка. Стали на хорошую дорогу. Нет,
извольте: камер-юнкерский мундир вам показался смешным. Ведь нищим были,
подумайте-ка. Еще нуль. Стишки писали острые против вельмож? Нуль с двумя. А
дуэль? А злоба? За нехристианские чувства -- единица.
А вы, господин офицер? Могли бы служить, дослужились бы до дивизионного
командира, а почем знать, может быть, и выше. Кто вам мешал развивать свой
гений? Ну... там оду на случай иллюминации, экспромт по случаю полкового
праздника?.. А вы предпочли ссылку, опалу. И опять-таки умерли позорно.
Верно кто-то сказал: собаке -- собачья смерть. Итак:
213
талант -- три с минусом, поведение -- нуль, внимание -- нуль,
нравственность -- единица, закон божий -- нуль.
Вы, господин Гоголь. Пожалуйте сюда. За малорусские тенденции -- нуль с
минусом. За осмеяние предержащих властей -- нуль, за один известный поступок
против нравственности -- нуль. За то, что жидов ругали- четыре. За покаяние
перед кончиной -- пять.
Так он злорадно и властно экзаменовал одного за другим безмолвных
исполинов, но уже чувствовал, как в его душу закрадывался холодный,
смертельный страх. Он похвалил Тургенева за внешнее благообразие и хороший
стиль, но упрекнул его любовью к иноземке. Пожалел об инженерной карьере
Достоевского, но одобрил за полячишек. "Да и православие ваше было какое-то
сектантское, -- заметил Костыка. -- Не то хлыстовщина, не то штунда".
Но вдруг его глаза столкнулись с гневными,