счетчик равнодушно отсчитывал: .
-- 3180-3181-3182...
Какой-то гарнизонный подпоручик вдруг выхватил шашку и принялся с
ожесточением рубить по машине, но после пятого же удара в руках у него
остался один эфес, а отскочивший клинок ударил по ногам председателя земской
управы. Панталоны изобретателя ужз превратились сверху в лохмотья. Ужаснее
всего было то, что нельзя было предугадать, когда остановится действие
машины. Часы оказались чересчур тяжелыми. Человек, уехавший за ключом, все
не возвращался, а счетчик, уже давно переваливший за назначенное
изобретателем число, спокойно отсчитывал:
-- 3999-4000-4001.
Педагог не прыгал больше. Он лежал с разинутым ртом и выпученными
глазами и лишь судорожно дергал конечностями.
Но комендант вдруг затрясся от негодования, налился кровью и заревел
под лай своего мопса:
-- Безобразие! Разврат! Немысленно! Подать сюда пожарную команду!
Эта мысль была самой мудрой. Местный губернатор был большим любителем
пожарных выездов и щеголял их быстротой. Меньше чем через пять минут, и
именно в тот момент, когда счетчик отстукивал 4550-ый удар, молодцеватые
пожарные с топорами, ломами и крючьями ворвались на эстраду.
208
Великолепный механический самосекатель погиб на веки вечные, а вместе с
ним умерла и великая идея. Что же касается до изобретателя, то, проболев
довольно долго от телесных повреждений и нервного потрясения, О'Н
возвратился к своим обязанностям. Нороковой случай совершенно преобразил
его. Он стал на всю жизнь тихим, кротким, меланхолическим человеком и, хотя
преподавал латынь и греческий, тем не менее вскоре сделался общим любимцем
своих учеников.
К своему изобретению он не возвращался.
8 А. Куприя, I. 4
исполины
Невольный стыд овладевает мною при начинании этого рассказа. Увы! В нем
участвует вся рождественская бутафория: вечер сочельника, снег, веселая
толпа, освещенные окна игрушечных магазинов, бедные дети, глазеющие с улицы
на елки богачей, и румяный окорок, и вещий сон, и счастливое пробуждение, и
добродетельный извозчик.
Но войдите же и в мое положение, господа читатели! Как мне обойтись без
этого реквизита, если моя правдивая история произошла именно как раз в ночь
под рождество. Она могла бы случиться когда угодно: под пасху или в троицу,
в самый будничный из будничных понедельников, но также и в годовщину памяти
любимого национального героя. Это все равно. Моя беда лишь в том, что судьбе
было угодно пригнать все, что я сейчас расскажу, почему-то непременно к
рождеству, а не к другому сроку.
В эту самую ночь, с 24 на 25 декабря, возвращался к себе домой с
рождественской елки учитель гимназии по предмету русской грамматики и
литературы, господин Костыка. Был он... пьян не пьян, но грузен, удручен и
раздражителен. Давали знать себя: поросенок с кашей, окорок, полендвица и
колбаса с чесноком. Пиво и домашняя наливка подпирали под горло. Сердил
проигрыш в преферанс: уж, правда, Костыку преследовало какое-то фатальное
невезение во весь вечер. А главное, было досадно то, что во время ужина,
210
в споре о воспитании юношества, над ним, старым педагогом, одержал верх
какой-то молокосос учителишка, едва соскочивший с университетской скамьи,
либера-лишка и верхогляд. То есть нет, верха-то он, положим, не одержал,
потому
-- 3180-3181-3182...
Какой-то гарнизонный подпоручик вдруг выхватил шашку и принялся с
ожесточением рубить по машине, но после пятого же удара в руках у него
остался один эфес, а отскочивший клинок ударил по ногам председателя земской
управы. Панталоны изобретателя ужз превратились сверху в лохмотья. Ужаснее
всего было то, что нельзя было предугадать, когда остановится действие
машины. Часы оказались чересчур тяжелыми. Человек, уехавший за ключом, все
не возвращался, а счетчик, уже давно переваливший за назначенное
изобретателем число, спокойно отсчитывал:
-- 3999-4000-4001.
Педагог не прыгал больше. Он лежал с разинутым ртом и выпученными
глазами и лишь судорожно дергал конечностями.
Но комендант вдруг затрясся от негодования, налился кровью и заревел
под лай своего мопса:
-- Безобразие! Разврат! Немысленно! Подать сюда пожарную команду!
Эта мысль была самой мудрой. Местный губернатор был большим любителем
пожарных выездов и щеголял их быстротой. Меньше чем через пять минут, и
именно в тот момент, когда счетчик отстукивал 4550-ый удар, молодцеватые
пожарные с топорами, ломами и крючьями ворвались на эстраду.
208
Великолепный механический самосекатель погиб на веки вечные, а вместе с
ним умерла и великая идея. Что же касается до изобретателя, то, проболев
довольно долго от телесных повреждений и нервного потрясения, О'Н
возвратился к своим обязанностям. Нороковой случай совершенно преобразил
его. Он стал на всю жизнь тихим, кротким, меланхолическим человеком и, хотя
преподавал латынь и греческий, тем не менее вскоре сделался общим любимцем
своих учеников.
К своему изобретению он не возвращался.
8 А. Куприя, I. 4
исполины
Невольный стыд овладевает мною при начинании этого рассказа. Увы! В нем
участвует вся рождественская бутафория: вечер сочельника, снег, веселая
толпа, освещенные окна игрушечных магазинов, бедные дети, глазеющие с улицы
на елки богачей, и румяный окорок, и вещий сон, и счастливое пробуждение, и
добродетельный извозчик.
Но войдите же и в мое положение, господа читатели! Как мне обойтись без
этого реквизита, если моя правдивая история произошла именно как раз в ночь
под рождество. Она могла бы случиться когда угодно: под пасху или в троицу,
в самый будничный из будничных понедельников, но также и в годовщину памяти
любимого национального героя. Это все равно. Моя беда лишь в том, что судьбе
было угодно пригнать все, что я сейчас расскажу, почему-то непременно к
рождеству, а не к другому сроку.
В эту самую ночь, с 24 на 25 декабря, возвращался к себе домой с
рождественской елки учитель гимназии по предмету русской грамматики и
литературы, господин Костыка. Был он... пьян не пьян, но грузен, удручен и
раздражителен. Давали знать себя: поросенок с кашей, окорок, полендвица и
колбаса с чесноком. Пиво и домашняя наливка подпирали под горло. Сердил
проигрыш в преферанс: уж, правда, Костыку преследовало какое-то фатальное
невезение во весь вечер. А главное, было досадно то, что во время ужина,
210
в споре о воспитании юношества, над ним, старым педагогом, одержал верх
какой-то молокосос учителишка, едва соскочивший с университетской скамьи,
либера-лишка и верхогляд. То есть нет, верха-то он, положим, не одержал,
потому