мною по крайней мере как начальник тюрьмы с
арестантом. Иногда, слушая его грубые замечания, я опускал веки и видел у
себя перед глазами огненные круги. Валерьянов теперь уже совсем не
разговаривал со мной и при встречах убегал от меня со скоростью страуса. Я
служил уже полтора месяца и до сих пор получил всего-навсего один рубль.
Однажды утром я проснулся с больной головой, с металлическим вкусом во
рту и с тяжелой, черной, беспричинной злобой в душе. В таком настроении я
пошел
на репетицию.
Не помню, что мы ставили, но помню хорошо, что в моей руке была
толстая, сложенная трубкой тетрадь. Роль свою я знал, как и всегда,
безукоризненно. В ней, между прочим-, стояли слова: "Я это заслужил".
И вот пьеса доходит до этого места.
-- Я это заслужил, -- говорю я.
Но Самойленко подбегает ко мне и вопит:
144
-- Ну кто же так говорит по-русски? Кто так говорит? Я это заслужил!
Надо говорить: я на это заслужил! Без-здарность!
Побледнев, я протянул было к нему тетрадку со словами:
-- Извольте справиться с текстом... Но он выкрикнул горлом:
-- Плевать я на ваш текст! Я сам для вас текст! Не хотите служить --
убирайтесь к черту!
Я быстро поднял на него глаза. Он вдруг понял все, побледнел так же,
как и я, и быстро отступил на два шага. Но было уже поздно. Тяжелым свертком
я больно и громко ударил его по левой щеке, и по правой, и потом опять по
левой, и опять по правой, и еще, и еще. Он не сопротивлялся, даже не
нагнулся, даже не пробовал бежать, а только при каждом ударе дергал туда и
сюда головой, как клоун, разыгрывающий удивление. Затем я швырнул тетрадь
ему в лицо и ушел со сцены в сад. Никто не остановил меня.
И вот случилось чудо! Первый, кого я увидел в саду, был
мальчишка-рассыльный из местного отделения Волжске-Камского банка. Он
спрашивал, кто здесь Леонтович, и вручил мне повестку на пятьсот рублей.
Через час я и Нелюбов были уже опять в саду и заказывали себе
чудовищный завтрак, а через два часа вся труппа чокалась со мною шампанским
и поздравляла меня. Честное слово: это не я, а Нелюбов пустил слух, что мне
досталось наследство в шестьдесят тысяч. Я не опровергал его. Валерьянов
потом клялся, что дела с антрепризой ужасно плохи, и я подарил ему сто
рублей.
В пять часов вечера я садился в поезд. В кармане у меня, кроме билета
до Москвы, было не более семидесяти рублей, но я чувствовал себя Цезарем.
Когда, после второго звонка, я поднимался в вагон, ко мне подошел
Самойленко, который до сих пор держался в отдалении.
-- Простите меня, я погорячился, -- сказал он театрально.
Я пожал протянутую руку и ответил любезно:
-- Простите, я тоже погорячился.
145
6 А. Куприн, т. 4
Мне прокричали "ура" на прощанье. Последним теплым взглядом я обменялся
с Нелюбовым. Пошел поезд, и все ушло иазад, навсегда, безвозвратно. И когда
стали скрываться из глаз последние голубые избенки Заречья и потянулась
унылая, желтая, выгоревшая степь' -- странная грусть сжала мне сердце. Точно
там, в этом месте моих тревог, страданий, голода и унижений, осталась навеки
частица моей души.
БРЕД
Рота капитана Маркова ехала на соединение с карательным отрядом.
Усталые, раздраженные солдаты, утомленные длинным передвижением в неудобных
вагонах, были молчаливы
арестантом. Иногда, слушая его грубые замечания, я опускал веки и видел у
себя перед глазами огненные круги. Валерьянов теперь уже совсем не
разговаривал со мной и при встречах убегал от меня со скоростью страуса. Я
служил уже полтора месяца и до сих пор получил всего-навсего один рубль.
Однажды утром я проснулся с больной головой, с металлическим вкусом во
рту и с тяжелой, черной, беспричинной злобой в душе. В таком настроении я
пошел
на репетицию.
Не помню, что мы ставили, но помню хорошо, что в моей руке была
толстая, сложенная трубкой тетрадь. Роль свою я знал, как и всегда,
безукоризненно. В ней, между прочим-, стояли слова: "Я это заслужил".
И вот пьеса доходит до этого места.
-- Я это заслужил, -- говорю я.
Но Самойленко подбегает ко мне и вопит:
144
-- Ну кто же так говорит по-русски? Кто так говорит? Я это заслужил!
Надо говорить: я на это заслужил! Без-здарность!
Побледнев, я протянул было к нему тетрадку со словами:
-- Извольте справиться с текстом... Но он выкрикнул горлом:
-- Плевать я на ваш текст! Я сам для вас текст! Не хотите служить --
убирайтесь к черту!
Я быстро поднял на него глаза. Он вдруг понял все, побледнел так же,
как и я, и быстро отступил на два шага. Но было уже поздно. Тяжелым свертком
я больно и громко ударил его по левой щеке, и по правой, и потом опять по
левой, и опять по правой, и еще, и еще. Он не сопротивлялся, даже не
нагнулся, даже не пробовал бежать, а только при каждом ударе дергал туда и
сюда головой, как клоун, разыгрывающий удивление. Затем я швырнул тетрадь
ему в лицо и ушел со сцены в сад. Никто не остановил меня.
И вот случилось чудо! Первый, кого я увидел в саду, был
мальчишка-рассыльный из местного отделения Волжске-Камского банка. Он
спрашивал, кто здесь Леонтович, и вручил мне повестку на пятьсот рублей.
Через час я и Нелюбов были уже опять в саду и заказывали себе
чудовищный завтрак, а через два часа вся труппа чокалась со мною шампанским
и поздравляла меня. Честное слово: это не я, а Нелюбов пустил слух, что мне
досталось наследство в шестьдесят тысяч. Я не опровергал его. Валерьянов
потом клялся, что дела с антрепризой ужасно плохи, и я подарил ему сто
рублей.
В пять часов вечера я садился в поезд. В кармане у меня, кроме билета
до Москвы, было не более семидесяти рублей, но я чувствовал себя Цезарем.
Когда, после второго звонка, я поднимался в вагон, ко мне подошел
Самойленко, который до сих пор держался в отдалении.
-- Простите меня, я погорячился, -- сказал он театрально.
Я пожал протянутую руку и ответил любезно:
-- Простите, я тоже погорячился.
145
6 А. Куприн, т. 4
Мне прокричали "ура" на прощанье. Последним теплым взглядом я обменялся
с Нелюбовым. Пошел поезд, и все ушло иазад, навсегда, безвозвратно. И когда
стали скрываться из глаз последние голубые избенки Заречья и потянулась
унылая, желтая, выгоревшая степь' -- странная грусть сжала мне сердце. Точно
там, в этом месте моих тревог, страданий, голода и унижений, осталась навеки
частица моей души.
БРЕД
Рота капитана Маркова ехала на соединение с карательным отрядом.
Усталые, раздраженные солдаты, утомленные длинным передвижением в неудобных
вагонах, были молчаливы