рного презрения всей труппы,
оказался кротким, тихим человеком, с большим запасом внутренней
деликатности, и отличным товарищем. Но у него была в душе какая-то
болезненная, незалечимая трещина, нанесенная женщиной. Я никогда, впрочем,
не мог понять, в чем суть его неудачного романа. Будучи пьяным, он часто
вытаскивал из своей дорожной корзинки портрет какой-то женщины, не очень
красивой,' но и не дурной, немного косенькой, со вздернутым вызывающим
носиком, несколько провинциальной наружности. Он то целовал эту фотографию,
то швырял ее на пол, прижимал ее к сердцу и плевал на нее, ставил ее в угол
на образ и потом капал на нее стеарином. Я не мог также разо-браться, кто из
них кого бросил и о чьих детях шла речь: его, ее или кого-то третьего.
Ни у него, ни у меня денег не было. Он уже давно забрал у Валерьянова
крупную сумму, чтобы послать ей, и теперь находился в состоянии крепостной
зависимости, порвать которую ему мешала простая порядочность. Изредка он
подрабатывал несколько копеек у местного живописца вывесок. Но этот
заработок был большим секретом от труппы: помилуйте, разве Лара-Ларский
вытерпел бы такое надругание над искусством!
Наш хозяин -- отставной исправник -- толстый, румяный мужчина в усах и
с двойным подбородком, был человеком большого благодушия. Каждое утро и
вечер, после того когда в доме у него отпивали чай, нам приносили вновь
долитый самовар, чайник со спитым чаем и сколько угодно черного хлеба. Мы
бывали .сыты. .
После послеобеденного сна отставной исправник выходил в халате" и с
трубкой на улицу и садился на крылечко. Перед тем как идти в театр, и мы
подсаживались к нему. Разговор у нас шел всегда один и тот же- о его
служебных злоключениях, о несправедливости высшего начальства и о гнусных
интригах врагов. Он все советовался с нами, как бы это ему написать такое
письмо в столичные газеты, чтобы его невинность восторжествовала и чтобы
губернатор с вице-губерна-
141
тором, с нынешним исправником и с подлецом-приставом второй части,
который и был главной причиной всех бед, полетели со своих мест. Мы давали
ему разные советы, но он только вздыхал, морщился, покачивал головой и
твердил:
-- Эх, не то... Не то, не то... Вот если бы мне найти человека с пером!
Перо бы мне найти! Никаких денег
не пожалею.
А у него -- канальи -- были деньги. Войдя однажды к нему в комнату, я
застал его за стрижкой купонов. Он немного смутился, встал и загородил
бумаги спиной и распахнутым халатом. Я твердо уверен, что во время службы за
ним водились: и взяточничество, и вымогательство, и превышение власти, и
другие поступки.
По ночам, после спектакля, мы иногда бродили с Нелюбовым по саду. В
тихой, освещенной огнями зелени повсюду уютно стояли белые столики, свечи
горели не колеблясь в стеклянных колпачках. Женщины и мужчины как-то
по-праздничному, кокетливо и значительно улыбались и наклонялись друг к
другу. Шуршал песок под легкими женскими ножками...
-- Хорошо бы нам найти карася! -- говорил иногда сиплым баском Нелюбов
и поглядывал на меня лукаво
сбоку.
Меня сначала коробило. Я всегда ненавидел эту жадную и благородную
готовность садовых актеров примазываться к чужим обедам и завтракам, эти
собачьи, ласковые, влажные и голодные глаза, эти неестественно-развязн
оказался кротким, тихим человеком, с большим запасом внутренней
деликатности, и отличным товарищем. Но у него была в душе какая-то
болезненная, незалечимая трещина, нанесенная женщиной. Я никогда, впрочем,
не мог понять, в чем суть его неудачного романа. Будучи пьяным, он часто
вытаскивал из своей дорожной корзинки портрет какой-то женщины, не очень
красивой,' но и не дурной, немного косенькой, со вздернутым вызывающим
носиком, несколько провинциальной наружности. Он то целовал эту фотографию,
то швырял ее на пол, прижимал ее к сердцу и плевал на нее, ставил ее в угол
на образ и потом капал на нее стеарином. Я не мог также разо-браться, кто из
них кого бросил и о чьих детях шла речь: его, ее или кого-то третьего.
Ни у него, ни у меня денег не было. Он уже давно забрал у Валерьянова
крупную сумму, чтобы послать ей, и теперь находился в состоянии крепостной
зависимости, порвать которую ему мешала простая порядочность. Изредка он
подрабатывал несколько копеек у местного живописца вывесок. Но этот
заработок был большим секретом от труппы: помилуйте, разве Лара-Ларский
вытерпел бы такое надругание над искусством!
Наш хозяин -- отставной исправник -- толстый, румяный мужчина в усах и
с двойным подбородком, был человеком большого благодушия. Каждое утро и
вечер, после того когда в доме у него отпивали чай, нам приносили вновь
долитый самовар, чайник со спитым чаем и сколько угодно черного хлеба. Мы
бывали .сыты. .
После послеобеденного сна отставной исправник выходил в халате" и с
трубкой на улицу и садился на крылечко. Перед тем как идти в театр, и мы
подсаживались к нему. Разговор у нас шел всегда один и тот же- о его
служебных злоключениях, о несправедливости высшего начальства и о гнусных
интригах врагов. Он все советовался с нами, как бы это ему написать такое
письмо в столичные газеты, чтобы его невинность восторжествовала и чтобы
губернатор с вице-губерна-
141
тором, с нынешним исправником и с подлецом-приставом второй части,
который и был главной причиной всех бед, полетели со своих мест. Мы давали
ему разные советы, но он только вздыхал, морщился, покачивал головой и
твердил:
-- Эх, не то... Не то, не то... Вот если бы мне найти человека с пером!
Перо бы мне найти! Никаких денег
не пожалею.
А у него -- канальи -- были деньги. Войдя однажды к нему в комнату, я
застал его за стрижкой купонов. Он немного смутился, встал и загородил
бумаги спиной и распахнутым халатом. Я твердо уверен, что во время службы за
ним водились: и взяточничество, и вымогательство, и превышение власти, и
другие поступки.
По ночам, после спектакля, мы иногда бродили с Нелюбовым по саду. В
тихой, освещенной огнями зелени повсюду уютно стояли белые столики, свечи
горели не колеблясь в стеклянных колпачках. Женщины и мужчины как-то
по-праздничному, кокетливо и значительно улыбались и наклонялись друг к
другу. Шуршал песок под легкими женскими ножками...
-- Хорошо бы нам найти карася! -- говорил иногда сиплым баском Нелюбов
и поглядывал на меня лукаво
сбоку.
Меня сначала коробило. Я всегда ненавидел эту жадную и благородную
готовность садовых актеров примазываться к чужим обедам и завтракам, эти
собачьи, ласковые, влажные и голодные глаза, эти неестественно-развязн