стакова:
-- Нет, позвольте. Я эту сцену с городничим вот как веду. Городничий
говорит, что номер темноват. А я отвечаю: "Да. Захочешь почитать что-нибудь,
например Максима Горького, -- нельзя! Темыно, тем-мьиго!" И всегда...
аплодисмент!
Хорошо было послушать, как иной раз разговаривают в подпитии старики,
например Тимофеев-Сумской с Гончаровым.
-- Да, брат- Федотушка, не тот ноне актер пошел. Нет, брат, не то-от.
-- Верно, Петряй. Не тот. Помнишь, брат, Чар-ского, Любского!.. Э-хх,
брат!
-- Заветы не те.
-- Верно, Петербург. Не те. Не стало уважения к святости искусства. Мы
с тобой, Пека, все-таки жрецами были, а эти... Э-хх! Выпьем, Пекаторис.
-- А помнишь, брат Федотушка, Иванова-Козель-ского?
-- Оставь, Петроград, не береди. Выпьем, Куда теперешним?
-- Куда!
-- Ку-уда! \
И вот среди этой мешанины пошлости, глупости,
пройдошества, альфонсизма, хвастовства, невежества
и разврата -- поистине служила искусству Андросова,
такая чистая, нежная, красивая и талантливая. Теперь,
137
став старее, я понимаю, что она так же не чувствовал.! этой грязи, как
белый, прекрасный венчик цветка не чувствует, что его корни питаются черной
тиной болота.
XI
Пьесы ставились, как на курьерских. Небольшие драмы и комедии шли с
одной репетиции, "Смерть Иоанна Грозного" и "Новый мир" -- с двух, "Измаил",
сочинение господина Бухарина, потребовал трех репетиций, и то благодаря
тому, что в нем участвовало около сорока статистов из местных команд:
гарнизонной, конвойной и пожарной.
Особенно памятно мне представление "Смерти Иоанна Грозного" -- памятно
по одному глупому и смешному происшествию. Грозного играл Тимофеев-Сумской.
В парчовой длинной одежде, в островерхой шапке из собачьего меха -- он
походил на движущийся обелиск.. Для того чтобы придать грозному, царю
побольше свирепости, он все время выдвигал вперед нижнюю челюсть и опускал
вниз толстую губу, причем вращал глазами и рычал, как никогда.
Конечно, роли он не знал и читал ее такими стихами, что даже у актеров,
давно привыкших к тому, что публика -- дура и ничего не понимает,
становились волосы дыбом. Но особенно отличился он в той сцене, где Иоанн в
покаянном припадке становится на колени и исповедуется перед боярами:
"Острупился мой ум" и т. д.
И вот он доходит до слов: "Аки пес смердящий..." Нечего и говорить, что
глаза его были все время в суфлерской будке. На весь театр он произносит:
"Аки!" -- и умолкает. . -- Аки пес смердящий... -- шепчет суфлерша.
-- Паки! -- ревет Тимофеев.
-- Аки пес...
-- Каки!
-- Аки пес смердящий...
Наконец ему удается справиться с текстом. При этом он не обнаруживает
ни замешательства, ни сму-
1-38
щения. Но со мной -- я в это время стоял около трона -- вдруг случился
неудержимый припадок смеха. Ведь всегда так бывает: когда знаешь, что нельзя
смеяться, -- тогда именно и овладевает тобою этот сотрясающий, болезненный
смех. Я быстро сообразил, что лучше всего спрятаться за высокой спинкой
трона и там высмеяться вдоволь. Поворачиваюсь; иду торжественной боярской
походкой, едва удерживаясь от хохота; захожу за трон и... вижу, что там
прижались к спинке и трясутся и давятся от беззвучного смеха две артистки,
Волкова и Богучарская. Это было выше моего терпения. Я выбежал за кулисы
-- Нет, позвольте. Я эту сцену с городничим вот как веду. Городничий
говорит, что номер темноват. А я отвечаю: "Да. Захочешь почитать что-нибудь,
например Максима Горького, -- нельзя! Темыно, тем-мьиго!" И всегда...
аплодисмент!
Хорошо было послушать, как иной раз разговаривают в подпитии старики,
например Тимофеев-Сумской с Гончаровым.
-- Да, брат- Федотушка, не тот ноне актер пошел. Нет, брат, не то-от.
-- Верно, Петряй. Не тот. Помнишь, брат, Чар-ского, Любского!.. Э-хх,
брат!
-- Заветы не те.
-- Верно, Петербург. Не те. Не стало уважения к святости искусства. Мы
с тобой, Пека, все-таки жрецами были, а эти... Э-хх! Выпьем, Пекаторис.
-- А помнишь, брат Федотушка, Иванова-Козель-ского?
-- Оставь, Петроград, не береди. Выпьем, Куда теперешним?
-- Куда!
-- Ку-уда! \
И вот среди этой мешанины пошлости, глупости,
пройдошества, альфонсизма, хвастовства, невежества
и разврата -- поистине служила искусству Андросова,
такая чистая, нежная, красивая и талантливая. Теперь,
137
став старее, я понимаю, что она так же не чувствовал.! этой грязи, как
белый, прекрасный венчик цветка не чувствует, что его корни питаются черной
тиной болота.
XI
Пьесы ставились, как на курьерских. Небольшие драмы и комедии шли с
одной репетиции, "Смерть Иоанна Грозного" и "Новый мир" -- с двух, "Измаил",
сочинение господина Бухарина, потребовал трех репетиций, и то благодаря
тому, что в нем участвовало около сорока статистов из местных команд:
гарнизонной, конвойной и пожарной.
Особенно памятно мне представление "Смерти Иоанна Грозного" -- памятно
по одному глупому и смешному происшествию. Грозного играл Тимофеев-Сумской.
В парчовой длинной одежде, в островерхой шапке из собачьего меха -- он
походил на движущийся обелиск.. Для того чтобы придать грозному, царю
побольше свирепости, он все время выдвигал вперед нижнюю челюсть и опускал
вниз толстую губу, причем вращал глазами и рычал, как никогда.
Конечно, роли он не знал и читал ее такими стихами, что даже у актеров,
давно привыкших к тому, что публика -- дура и ничего не понимает,
становились волосы дыбом. Но особенно отличился он в той сцене, где Иоанн в
покаянном припадке становится на колени и исповедуется перед боярами:
"Острупился мой ум" и т. д.
И вот он доходит до слов: "Аки пес смердящий..." Нечего и говорить, что
глаза его были все время в суфлерской будке. На весь театр он произносит:
"Аки!" -- и умолкает. . -- Аки пес смердящий... -- шепчет суфлерша.
-- Паки! -- ревет Тимофеев.
-- Аки пес...
-- Каки!
-- Аки пес смердящий...
Наконец ему удается справиться с текстом. При этом он не обнаруживает
ни замешательства, ни сму-
1-38
щения. Но со мной -- я в это время стоял около трона -- вдруг случился
неудержимый припадок смеха. Ведь всегда так бывает: когда знаешь, что нельзя
смеяться, -- тогда именно и овладевает тобою этот сотрясающий, болезненный
смех. Я быстро сообразил, что лучше всего спрятаться за высокой спинкой
трона и там высмеяться вдоволь. Поворачиваюсь; иду торжественной боярской
походкой, едва удерживаясь от хохота; захожу за трон и... вижу, что там
прижались к спинке и трясутся и давятся от беззвучного смеха две артистки,
Волкова и Богучарская. Это было выше моего терпения. Я выбежал за кулисы