и
разговориться, вот они как взвинтили". -- "А вы -- рвите у них. На то и
винт. Трусы в карты не играют"...
Наконец хозяйка произнесла:
-- Господа, милости прошу закусить,
Все потянулись в столовую, со смешком, с шуточками, возбужденно потирая
руки. Стали рассаживаться.
-- Мужья и жены врозь, -- командовал весельчак хозяин. -- Они и дома
друг другу надоели.
И при помощи жены он так перетасовал гостей, что парочки, склонные к
флирту или соединенные давниш-кей, всему городу известной-связью, очутились
вместе. Эта милая предупредительность всегда принята на семейных вечерах, и
потому нередко, нагнувшись за упавшей салфеткой, одинокий наблюдатель увидит
под столом переплетенные ноги, а также руки, лежащие на чужих коленях.
Пили очень много -- мужчины "простую", "слезу", "государственную", дамы
-- рябиновку; пили за закуской, за пирогом, зайцем и телятиной. С самого
начала ужина закурили, а после пирога стало шумно и дымно, и в воздухе
замелькали руки с ножами и вилками.
Говорили о закусках и разных удивительных блюдах с видом заслуженных
гастрономов. Потом об охоте, о замечательных собаках, о легендарных лошадях,
о протодьяконах, о певицах, о театре и, наконец, о современной литературе.
Театр и литература -- это неизбежные коньки всех русских обедов,
ужинов, журфиксов и файф-о'клоков. Ведь каждый обыватель когда-нибудь да
играл на
639
1
любительском спектакле, а в золотые дни студенчества неистовствовал на
галерке в столичном театре. Точно так же каждый в свое время писал в
гимназии сочинение на тему "Сравнительный очерк воспитания по "Домострою" и
по "Евгению Онегину", и кто же не писал в детстве стихов и не сотрудничал в
ученических газетах? Какая дама не говорит с очаровательной улыбкой:
"Представьте, я вчера ночью написала огромное письмо моей кузине --
шестнадцать почтовых листов кругом и мелко-мелко, как бисер. И это,
вообразите, в какой-нибудь час, без единой помарки! Замечательно интересное
письмо. Я нарочно попрошу Надю прислать мне его и прочту вам. На меня как
будто нашло вдохновение. Как-то странно горела голова, дрожали руки, и перо
точно само бегало по бумаге". И какая из провинциальных дам и девиц не
доверяла вам для чтения вслух, вдвоем, своих классных дневников, поминутно
вырывая у вас тетрадку и восклицая, что здесь нельзя читать?
Говорить, ходить по сцене и писать -- всем кажется таким легким,
пустячным делом, что эти два, самые доступные, по-видимому, своею простотой,
но поэтому и самые труднейшие, сложные и мучительные из искусств -- театр и
художественная литература -- находят повсеместно самых суровых и придирчивых
судей, самых строптивых и пренебрежительных критиков, самых злобных и наглых
хулителей.
Мы с Турченко сидели на конце стола и только слушали со скукой и
раздражением этот беспорядочный, самоуверенный, крикливый разговор,
поминутно сбивавшийся на клевету и сплетню, на подсматриваний в чужие
спальни. Лицо у Турченко было усталое и точно побурело изжелта.
-- Нездоровится? -- спросил я тихо. с
Он поморщился.
-- Нет... так... уж очень надоело... Все одно и то же долбят... дятлы.
Мировой судья, помещавшийся по правую руку от хозяйки, отличался очень
длинными ногами и необыкновенно коротким туловищем. Поэтому, когда он сидел,
то над столом, подобно музейнвш.бюст
разговориться, вот они как взвинтили". -- "А вы -- рвите у них. На то и
винт. Трусы в карты не играют"...
Наконец хозяйка произнесла:
-- Господа, милости прошу закусить,
Все потянулись в столовую, со смешком, с шуточками, возбужденно потирая
руки. Стали рассаживаться.
-- Мужья и жены врозь, -- командовал весельчак хозяин. -- Они и дома
друг другу надоели.
И при помощи жены он так перетасовал гостей, что парочки, склонные к
флирту или соединенные давниш-кей, всему городу известной-связью, очутились
вместе. Эта милая предупредительность всегда принята на семейных вечерах, и
потому нередко, нагнувшись за упавшей салфеткой, одинокий наблюдатель увидит
под столом переплетенные ноги, а также руки, лежащие на чужих коленях.
Пили очень много -- мужчины "простую", "слезу", "государственную", дамы
-- рябиновку; пили за закуской, за пирогом, зайцем и телятиной. С самого
начала ужина закурили, а после пирога стало шумно и дымно, и в воздухе
замелькали руки с ножами и вилками.
Говорили о закусках и разных удивительных блюдах с видом заслуженных
гастрономов. Потом об охоте, о замечательных собаках, о легендарных лошадях,
о протодьяконах, о певицах, о театре и, наконец, о современной литературе.
Театр и литература -- это неизбежные коньки всех русских обедов,
ужинов, журфиксов и файф-о'клоков. Ведь каждый обыватель когда-нибудь да
играл на
639
1
любительском спектакле, а в золотые дни студенчества неистовствовал на
галерке в столичном театре. Точно так же каждый в свое время писал в
гимназии сочинение на тему "Сравнительный очерк воспитания по "Домострою" и
по "Евгению Онегину", и кто же не писал в детстве стихов и не сотрудничал в
ученических газетах? Какая дама не говорит с очаровательной улыбкой:
"Представьте, я вчера ночью написала огромное письмо моей кузине --
шестнадцать почтовых листов кругом и мелко-мелко, как бисер. И это,
вообразите, в какой-нибудь час, без единой помарки! Замечательно интересное
письмо. Я нарочно попрошу Надю прислать мне его и прочту вам. На меня как
будто нашло вдохновение. Как-то странно горела голова, дрожали руки, и перо
точно само бегало по бумаге". И какая из провинциальных дам и девиц не
доверяла вам для чтения вслух, вдвоем, своих классных дневников, поминутно
вырывая у вас тетрадку и восклицая, что здесь нельзя читать?
Говорить, ходить по сцене и писать -- всем кажется таким легким,
пустячным делом, что эти два, самые доступные, по-видимому, своею простотой,
но поэтому и самые труднейшие, сложные и мучительные из искусств -- театр и
художественная литература -- находят повсеместно самых суровых и придирчивых
судей, самых строптивых и пренебрежительных критиков, самых злобных и наглых
хулителей.
Мы с Турченко сидели на конце стола и только слушали со скукой и
раздражением этот беспорядочный, самоуверенный, крикливый разговор,
поминутно сбивавшийся на клевету и сплетню, на подсматриваний в чужие
спальни. Лицо у Турченко было усталое и точно побурело изжелта.
-- Нездоровится? -- спросил я тихо. с
Он поморщился.
-- Нет... так... уж очень надоело... Все одно и то же долбят... дятлы.
Мировой судья, помещавшийся по правую руку от хозяйки, отличался очень
длинными ногами и необыкновенно коротким туловищем. Поэтому, когда он сидел,
то над столом, подобно музейнвш.бюст