олменки, Ворожи, -- знаете ли, что
будет? Через два года уезд станет голым местом. Помещики моментально сплавят
весь лес в Петербург и за границу. Честное слово, у меня иногда руки
опускаются и голова трещит. В моей власти самое живое, самое прекрасное,
самое плодотворное дело, и я связан, я ничего не смею предпринять, я никем
не понят, я смешон, я беспокойный человек. Надоело. Тяжело. Посмотрите, что
их всех интересует: поесть, поспать, выпить, поиграть в винтишко. Ничего не
любят: ни родины, ни службы, ни людей, -- любят только своих сопливых
ребятишек. Никого ничем не разбудишь, не заинтересуешь. Кругом пошлость.
Знаешь наперед, кто что скажет при любом обстоятельстве. Все оскудели умами,
чувствами, даже простыми человеческими словами...
Мы замолчали. Из гостиной с четырех столов доносились до нас возгласы
играющих:
"Скажу, пожалуй, малю-у-усенькие трефишки".
"Подробности письмом, Евграф Платоныч".
"Пять без козырей?"
"Подвинчиваете?"
"Наше дело-с". :. ; : ~-
"Рискнем... Малютка, шлем нося". ':
"Ваша игра. Мы в кусты".
"Да-а, куплено. Ни одного человеческого лица. Так
и будет, как купили". ,. •:.'. ' ' ':'.
637
"Игра высокого давления".
"Что? Стала она призадумывать себя?"
"Василь Львович, больше четверти часа думать не полагается.
Захаживайте".
"Ваше превосходительство, карты поближе к орденам. Я вашего валета
бубен вижу".
"А вы не глядите..."
"Не могу, с детства такая привычка, если кто веером карты держит".
"Не угодно ли вам сей финик раскусить?"
Турченко нагнулся ко мне, улыбаясь, и сказал:
-- Сейчас кто-нибудь скажет: "Не ходи одна, ходи с маменькой", а другой
заметит: "Верно, как в аптеке".
"Какие же вы мне черви показывали? Валет сам третей с фосками? Это
поддержка, по-вашему?"
"Я думал..."
"Думал индейский петух, да и тот подох от задумчивости".
"А вы зачем своего туза засолили? Мариновать его думаете?"
"Не с чего, так с бубен!"
"А что вы думаете об этой прекрасной даме?"
"А мы ее козырем".
"Правильно, -- одобрил густым баритоном соборный священник, -- не 'ходи
одна, ходи с провожатым".
"Позвольте, позвольте, да вы, кажется, давеча козыря не давали?"
"Оставьте, батенька... Ребенка пришлите, не обсчитаем... У нас верно,
как в палате мер и весов".
-- Слушайте, Иван Иванович, -- обратился я к лесничему, -- не удрать ли
нам? Знаете, по-английски, не прощаясь.
-- Что вы, что вы, дорогой мой. Уйти без ужина, да еще не прощаясь.
Худшего оскорбления для хозяина Я'рудно придумать. Вовек вам не забудут.
Прослывете невежей и зазнайкой.
Но толстый Петр Власович, еще больше разбухший и сизо побагровевший от
жары, долгого сиденья и счастливой игры, уже встал от карт и говорил, обходя
игроков:
633
-- Господа, господа... Пирог стынет, и жена сердится. Господа,
последняя партия.
Гости выходили из-за столов и, в веселом предвкушении выпивки и
закуски, шумно толпились во всех дверях. Еще не утихали карточные разговоры:
"Как же это вы, благодетель, меня не поняли? Я вам, кажется, ясно, как
палец, сказал по первой руке бубны. У вас дама, десятка -- сам-четверт". --
"Вы, моя прелесть, обязаны были меня поддержать. А лезете на без козырей! Вы
думаете, я ваших тузов не знал?" -- "Да позвольте же, мне не дал
будет? Через два года уезд станет голым местом. Помещики моментально сплавят
весь лес в Петербург и за границу. Честное слово, у меня иногда руки
опускаются и голова трещит. В моей власти самое живое, самое прекрасное,
самое плодотворное дело, и я связан, я ничего не смею предпринять, я никем
не понят, я смешон, я беспокойный человек. Надоело. Тяжело. Посмотрите, что
их всех интересует: поесть, поспать, выпить, поиграть в винтишко. Ничего не
любят: ни родины, ни службы, ни людей, -- любят только своих сопливых
ребятишек. Никого ничем не разбудишь, не заинтересуешь. Кругом пошлость.
Знаешь наперед, кто что скажет при любом обстоятельстве. Все оскудели умами,
чувствами, даже простыми человеческими словами...
Мы замолчали. Из гостиной с четырех столов доносились до нас возгласы
играющих:
"Скажу, пожалуй, малю-у-усенькие трефишки".
"Подробности письмом, Евграф Платоныч".
"Пять без козырей?"
"Подвинчиваете?"
"Наше дело-с". :. ; : ~-
"Рискнем... Малютка, шлем нося". ':
"Ваша игра. Мы в кусты".
"Да-а, куплено. Ни одного человеческого лица. Так
и будет, как купили". ,. •:.'. ' ' ':'.
637
"Игра высокого давления".
"Что? Стала она призадумывать себя?"
"Василь Львович, больше четверти часа думать не полагается.
Захаживайте".
"Ваше превосходительство, карты поближе к орденам. Я вашего валета
бубен вижу".
"А вы не глядите..."
"Не могу, с детства такая привычка, если кто веером карты держит".
"Не угодно ли вам сей финик раскусить?"
Турченко нагнулся ко мне, улыбаясь, и сказал:
-- Сейчас кто-нибудь скажет: "Не ходи одна, ходи с маменькой", а другой
заметит: "Верно, как в аптеке".
"Какие же вы мне черви показывали? Валет сам третей с фосками? Это
поддержка, по-вашему?"
"Я думал..."
"Думал индейский петух, да и тот подох от задумчивости".
"А вы зачем своего туза засолили? Мариновать его думаете?"
"Не с чего, так с бубен!"
"А что вы думаете об этой прекрасной даме?"
"А мы ее козырем".
"Правильно, -- одобрил густым баритоном соборный священник, -- не 'ходи
одна, ходи с провожатым".
"Позвольте, позвольте, да вы, кажется, давеча козыря не давали?"
"Оставьте, батенька... Ребенка пришлите, не обсчитаем... У нас верно,
как в палате мер и весов".
-- Слушайте, Иван Иванович, -- обратился я к лесничему, -- не удрать ли
нам? Знаете, по-английски, не прощаясь.
-- Что вы, что вы, дорогой мой. Уйти без ужина, да еще не прощаясь.
Худшего оскорбления для хозяина Я'рудно придумать. Вовек вам не забудут.
Прослывете невежей и зазнайкой.
Но толстый Петр Власович, еще больше разбухший и сизо побагровевший от
жары, долгого сиденья и счастливой игры, уже встал от карт и говорил, обходя
игроков:
633
-- Господа, господа... Пирог стынет, и жена сердится. Господа,
последняя партия.
Гости выходили из-за столов и, в веселом предвкушении выпивки и
закуски, шумно толпились во всех дверях. Еще не утихали карточные разговоры:
"Как же это вы, благодетель, меня не поняли? Я вам, кажется, ясно, как
палец, сказал по первой руке бубны. У вас дама, десятка -- сам-четверт". --
"Вы, моя прелесть, обязаны были меня поддержать. А лезете на без козырей! Вы
думаете, я ваших тузов не знал?" -- "Да позвольте же, мне не дал