порт-плед, наконец этот торт и
банки с вареньем?
-- Не знаю, -- сухо ответила она и отвернулась к окну.
-- Сударыня, -- продолжал я тоном рабской мольбы, -- вы сами видите,
что мы нагружены, как верблюды. Мы падаем с ног от усталости... Мы не
обеспокоим вас долго своим присутствием. Всего лишь три станции... Не
позволите ли вы положить эти чужие
547
вещи наверх, в сетки? Ну, хотя бы из христианского милосердия.
-- Не позволю... -- ответила дама. .
-- Но ведь все равно вещи не ваши. Не так ли? Если бы мы сами
попробовали их переместить.
Опять на нас повернулось красное, пылающее лицо.
-- Ого! Попробуйте. Попробуйте только! Да вы знаете, с кем имеете дело?
Нахалы! Вы сами не знаете, к кому пристаете. Я -- начальница тяги! Я вас в
двадцать четыре часа...
Мы не дослушали. Мы вышли в коридор для небольшого совещания. К нам
присоединился какой-то милый, чистенький, маленький, серебряный старичок в
золотых очках. Он все время был свидетелем наших перекоров. Он-то нам и дал
один очень простой, но ехидный совет.
Когда поезд стал замедлять ход перед второй станцией и^ама начала
суетиться, мы торжественно вошли в купе. Старичок злорадно шел за нами.
-- Итак, сударыня, вы все-таки подтверждаете, что эти вещи вам не
принадлежат? -- спросил третий, умерший.
-- Дурак! Я вам сказала, что эти вещи не мои.
-- Позвольте узнать, -- а чьи? -- спросил старичок голосом малиновки.
-- Не твое дело.
В это время поезд остановился. Вбежали носильщики. Дама велела одному
из них, -- она даже назвала его Семеном, -- взять вещи.
Ну, уж тут мы горячо вступились за чужую собственность! Мы все четверо
были свидетелями того, что вещи принадлежат вовсе не даме, а какой-то
забывчивой пассажирке. Конечно, это дело нас не касается, но принципиально и
так далее. Вчетвером мы проследовали в жандармскую контору. Дама извивалась,
как уж, но мы ее взяли в настоящие тиски. Она говорила "Да! Вещи мои!" Тогда
мы отвечали: "Не угодно ли вам заплатить за все места, которые вы занимали?
Железной дороге убыток, а мы, как честные люди, этого не можем допустить".
Тогда она кричала: "Нет, эти вещи не мои! А вы •- хулиганы!" Тогда мы
говорили: "Су-548
дарыня, вы на наших глазах хотели присвоить эти вещи". -- "Повторяю же
вам, болваны, что это мои собственные вещи... а вы обращались с беззащитной
женщиной, как свиньи!" Но тут уже выступал ядовитый старичок, пел соловьем и
в качестве беспристрастного свидетеля удостоверял наше истинно
джентльменское поведение, а также и то, что мы два часа с лишком стояли на
ногах (воображаю, как ему в его долгой жизни насолили дамы первых двух
классов!).
Кончилось тем, что она растерялась и заплакала. Ну, тут уж и мы
размякли. Дали ей воды, бас проводил ее до извозчика, и дурацкий протокол
был очень легко и быстро уничтожен. Один только старичок покачал укоризненно
на каждого из нас головою и безмолвно испарился в темноте.
Но когда мы опять сошлись втроем на платформе и поглядели на часы, то
убедились в том, что если и поспеем к- Щекиным, то только к девяти часам
утра. Это уже выходило за пределы нашей шутки. Стали расспрашивать у
сторожа, какая здесь лучшая гостиница, то есть где меньше клопов.
И вдруг слышим знакомый, но уже теперь славный, теплый голос:
-- Господа, куда вы
банки с вареньем?
-- Не знаю, -- сухо ответила она и отвернулась к окну.
-- Сударыня, -- продолжал я тоном рабской мольбы, -- вы сами видите,
что мы нагружены, как верблюды. Мы падаем с ног от усталости... Мы не
обеспокоим вас долго своим присутствием. Всего лишь три станции... Не
позволите ли вы положить эти чужие
547
вещи наверх, в сетки? Ну, хотя бы из христианского милосердия.
-- Не позволю... -- ответила дама. .
-- Но ведь все равно вещи не ваши. Не так ли? Если бы мы сами
попробовали их переместить.
Опять на нас повернулось красное, пылающее лицо.
-- Ого! Попробуйте. Попробуйте только! Да вы знаете, с кем имеете дело?
Нахалы! Вы сами не знаете, к кому пристаете. Я -- начальница тяги! Я вас в
двадцать четыре часа...
Мы не дослушали. Мы вышли в коридор для небольшого совещания. К нам
присоединился какой-то милый, чистенький, маленький, серебряный старичок в
золотых очках. Он все время был свидетелем наших перекоров. Он-то нам и дал
один очень простой, но ехидный совет.
Когда поезд стал замедлять ход перед второй станцией и^ама начала
суетиться, мы торжественно вошли в купе. Старичок злорадно шел за нами.
-- Итак, сударыня, вы все-таки подтверждаете, что эти вещи вам не
принадлежат? -- спросил третий, умерший.
-- Дурак! Я вам сказала, что эти вещи не мои.
-- Позвольте узнать, -- а чьи? -- спросил старичок голосом малиновки.
-- Не твое дело.
В это время поезд остановился. Вбежали носильщики. Дама велела одному
из них, -- она даже назвала его Семеном, -- взять вещи.
Ну, уж тут мы горячо вступились за чужую собственность! Мы все четверо
были свидетелями того, что вещи принадлежат вовсе не даме, а какой-то
забывчивой пассажирке. Конечно, это дело нас не касается, но принципиально и
так далее. Вчетвером мы проследовали в жандармскую контору. Дама извивалась,
как уж, но мы ее взяли в настоящие тиски. Она говорила "Да! Вещи мои!" Тогда
мы отвечали: "Не угодно ли вам заплатить за все места, которые вы занимали?
Железной дороге убыток, а мы, как честные люди, этого не можем допустить".
Тогда она кричала: "Нет, эти вещи не мои! А вы •- хулиганы!" Тогда мы
говорили: "Су-548
дарыня, вы на наших глазах хотели присвоить эти вещи". -- "Повторяю же
вам, болваны, что это мои собственные вещи... а вы обращались с беззащитной
женщиной, как свиньи!" Но тут уже выступал ядовитый старичок, пел соловьем и
в качестве беспристрастного свидетеля удостоверял наше истинно
джентльменское поведение, а также и то, что мы два часа с лишком стояли на
ногах (воображаю, как ему в его долгой жизни насолили дамы первых двух
классов!).
Кончилось тем, что она растерялась и заплакала. Ну, тут уж и мы
размякли. Дали ей воды, бас проводил ее до извозчика, и дурацкий протокол
был очень легко и быстро уничтожен. Один только старичок покачал укоризненно
на каждого из нас головою и безмолвно испарился в темноте.
Но когда мы опять сошлись втроем на платформе и поглядели на часы, то
убедились в том, что если и поспеем к- Щекиным, то только к девяти часам
утра. Это уже выходило за пределы нашей шутки. Стали расспрашивать у
сторожа, какая здесь лучшая гостиница, то есть где меньше клопов.
И вдруг слышим знакомый, но уже теперь славный, теплый голос:
-- Господа, куда вы