пришел. У нас дело товариское. Ты небось денег на звезду не давал, а
лезешь...
387
т
-- Я и хотел вам денег дать... целых пятьдесят кл-пеек, чтобы вы меня
приняли... А теперь вот не дам!..
-- И все ты врешь!.. Нет у тебя никаких пятьдесят копеек.
-- А вот нет -- есть!..
-- Покажи!.. Все'ты врешь...
Даня побренчал деньгами в кармане.
-- Слышишь?..
Мальчики замолчали в раздумье. Наконец сиплый высморкался двумя
пальцами и сказал:
-- Ну-к что ж... Давай деньги -- иди в компанию. Мы думали, что ты так,
на шермака хочешь!.. Петь можешь?..
-- Чего?..
-- А вот "Рождество твое, Христе боже наш"... колядки еще тоже...
-- Могу, -- сказал решительно Даня.
IV
Чудесный был этот вечер. Звезда останавливалась перед освещенными
окнами, заходила во все дворы, спускалась в подвалы, лазила на чердаки.
Остановившись перед дверью, предводитель труппы -- тот самый рослый
мальчишка, который недавно побранился с Даней, -- начинал сиплым и гнусавым
голосом:
Рождество твое, Христе боже наш...
И остальные десять человек подхватывали вразброд, не в тон, но с
большим воодушевлением:
Воссия мирови свет разума...
Иногда дверь отворялась, и их пускали в переднюю. Тогда они начинали
длинную, почти бесконечную колядку о том, как шла царевна на крутую гору,
как упала с неба звезда-красна, как Христос народился, а Ирод сомутился. Им
выносили отрезанное щедрой рукой кольцо колбасы, яиц, хлеба, свиного студня,
кусок те-
388
лятины. В другие дома их не пускали, но высылали несколько медных
монет. Деньги прятались предводителем в карман, а съестные припасы
складывались в один общий мешок. В иных же домах на звуки пения быстро
распахивались двери, выскакивала какая-нибудь рыхлая, толстая баба с веником
и кричала грозно:
-- Вот я вас, лайдаки, голодранцы паршивые... Гэть!.. Кышь до дому!
Один раз на них накинулся огромный городовой, закутанный в
остроконечный башлык, из отверстия которого торчали белые, ледяные усы.
-- Що вы тут, стрекулисты, шляетесь?.. Вот я вас в участок!.. По какому
такому праву?.. А?..
И он затопал на них ногами и зарычал зверским голосом.
• Как стая воробьев после выстрела, разлетелись по всей улице маленькие
христославщики. Высоюэ прыгала в воздухе, чертя огненный след, красная
звезда. Дане было жутко и весело скакать галопом от погони, слыша, как его
штиблеты стучат, точно копыта дикого мустанга, по скользкому и неверному
тротуару. Какой-то мальчишка, в шапке по самые уши, перегоняя, толкнул его
неловко боком, и оба С разбега ухнули лицом в высокий сугроб. Снег сразу
набился Дане в рот и в нос. Он был нежен и мягок, как холодный невесомый
пух, и прикосновение его к пылавшим щекам было свежо, щекотно и сладостно.
Только на углу мальчики остановились. Городовой и не думал за ними
гнаться.
Так они обошли весь квартал. Заходили к лавочникам, к подвальным
жителям, в дворницкие. Благодаря тому, что выхоленное лицо и изящный костюм
Дани обращали общее внимание, он старался держаться позади. Но пел он,
кажется, усерднее всех, с разгоревшимися щеками и блестящими глазами,
опьяненный воздухом, движением и необыкновенностью этого ночного
бродяжничества. В эти блаженные, веселые, живые минуты он совершенно