то скрытым огнем.
Даня хорошо знает, что все это -- детвора из соседнего бедного и
старого дома, "уличные мальчишки" и "дурные дети", как их называют взрослые:
сыновья сапожников, дворников и прачек. Но Данино сердце холодеет от
зависти, восторга и любопытства. От няньки он слыхал о местном древнем южном
обычае: под рождество дети в складчину устраивают звезду и вертеп, ходят с
ними по домам -- знакомым и незнакомым, -- поют колядки и рождественские
кантики и получают за это в виде вознаграждения ветчину, колбасу, пироги и
всякую медную монету.
Безумно-смелая мысль мелькает в голове Дани, -- настолько смелая, что
он на минуту даже прикусывает нижнюю губу, делает большие, испуганные глаза
и. съеживается. Но разве в самом деле он не авиатор и не полярный
путешественник? Ведь рано или поздно придется же откровенно сказать отцу:
"Ты, папа, не волнуйся, пожалуйста, а я сегодня отправляюсь на своем
аэроплане чрез океан". Сравнительно с такими страшными словами, одеться
потихоньку и выбежать на улицу -- сущие пустяки. Лишь бы только на его
счастье старый толстый швейцар не торчал в передней, а сидел бы у себя в
каморке под лестницей.
Пальто и шапку он находит в передней ощупью, возясь бесшумно в темноте.
Нет ни гамаш, ни перчаток, но ведь он только на одну минутку! Довольно
трудно справиться с американским механизмом замка. Нога стукнулась о дверь,
гул пошел по всей лестнице. Слава богу, ярко освещенная передняя пуста.
Задержав дыхание, с бьющимся сердцем, Даня, как мышь, проскальзывает в
тяжелые двери, едва приотворив их, и вот он на улице! Черное небо, белый,
скольз-ский, нежный, скрипящий под ногами снег, беготня света и теней под
фонарем на тротуаре, вкусный запах зимнего воздуха, чувство свободы,
одиночества и дикой смелости -- все как сон!..
386
III
"Дурные дети" как раз выходили из калитки соседнего дома, когда Даня
выскочил на улицу. Над мальчиками плыла звезда, вся светившаяся красными,
розовыми и желтыми лучами, а самый маленький из коляд-ников нес на руках
освещенный изнутри, сделанный из картона и разноцветной папиросной бумаги
домик -- "вертеп господень". Этот малыш был не кто иной, как сын иевлевского
кучера. Даня не знал его имени, но помнил, что этот мальчуган нередко вслед
за отцом с большой серьезностью снимал шапку, когда Дане случалось проходить
мимо каретного сарая или конюшни.
Звезда поравнялась с Даней. Он нерешительно посопел и сказал баском:
-- Господа, примите и меня-а-а... Дети остановились. Помолчали немного.
Кто-то сказал сиплым голосом:
-- А на кой ты нам ляд?!.
И тогда все заговорили разом:
-- Иди, иди... Нам с тобой не ведено водиться...
-- И не треба... --
-- Тоже ловкий... мы по восьми копеек сложились...
-- Хлопцы, да это же иевлевский паныч. Гаранька, это -- ваш?..
-- Наш!.. -- с суровой стыдливостью подтвердил мальчишка кучера.
-- Проваливай! -- решительно сказал первый, осипший мальчик. -- Нема
тут тебе компании...
-- Сам проваливай, -- рассердился Даня, -- здесь улица моя, а --не
ваша!
-- И не твоя вовсе, а казенная.
-- Нет, моя. Моя и папина.
-- А вот я тебе дам по шее, -- тогда узнаешь, чья улица...
-- А не смеешь!.. Я папе пожалуюсь... А он тебя высекет...
-- А я твоего папу ни на столечко вот не боюсь... Иди, иди, откудова
Даня хорошо знает, что все это -- детвора из соседнего бедного и
старого дома, "уличные мальчишки" и "дурные дети", как их называют взрослые:
сыновья сапожников, дворников и прачек. Но Данино сердце холодеет от
зависти, восторга и любопытства. От няньки он слыхал о местном древнем южном
обычае: под рождество дети в складчину устраивают звезду и вертеп, ходят с
ними по домам -- знакомым и незнакомым, -- поют колядки и рождественские
кантики и получают за это в виде вознаграждения ветчину, колбасу, пироги и
всякую медную монету.
Безумно-смелая мысль мелькает в голове Дани, -- настолько смелая, что
он на минуту даже прикусывает нижнюю губу, делает большие, испуганные глаза
и. съеживается. Но разве в самом деле он не авиатор и не полярный
путешественник? Ведь рано или поздно придется же откровенно сказать отцу:
"Ты, папа, не волнуйся, пожалуйста, а я сегодня отправляюсь на своем
аэроплане чрез океан". Сравнительно с такими страшными словами, одеться
потихоньку и выбежать на улицу -- сущие пустяки. Лишь бы только на его
счастье старый толстый швейцар не торчал в передней, а сидел бы у себя в
каморке под лестницей.
Пальто и шапку он находит в передней ощупью, возясь бесшумно в темноте.
Нет ни гамаш, ни перчаток, но ведь он только на одну минутку! Довольно
трудно справиться с американским механизмом замка. Нога стукнулась о дверь,
гул пошел по всей лестнице. Слава богу, ярко освещенная передняя пуста.
Задержав дыхание, с бьющимся сердцем, Даня, как мышь, проскальзывает в
тяжелые двери, едва приотворив их, и вот он на улице! Черное небо, белый,
скольз-ский, нежный, скрипящий под ногами снег, беготня света и теней под
фонарем на тротуаре, вкусный запах зимнего воздуха, чувство свободы,
одиночества и дикой смелости -- все как сон!..
386
III
"Дурные дети" как раз выходили из калитки соседнего дома, когда Даня
выскочил на улицу. Над мальчиками плыла звезда, вся светившаяся красными,
розовыми и желтыми лучами, а самый маленький из коляд-ников нес на руках
освещенный изнутри, сделанный из картона и разноцветной папиросной бумаги
домик -- "вертеп господень". Этот малыш был не кто иной, как сын иевлевского
кучера. Даня не знал его имени, но помнил, что этот мальчуган нередко вслед
за отцом с большой серьезностью снимал шапку, когда Дане случалось проходить
мимо каретного сарая или конюшни.
Звезда поравнялась с Даней. Он нерешительно посопел и сказал баском:
-- Господа, примите и меня-а-а... Дети остановились. Помолчали немного.
Кто-то сказал сиплым голосом:
-- А на кой ты нам ляд?!.
И тогда все заговорили разом:
-- Иди, иди... Нам с тобой не ведено водиться...
-- И не треба... --
-- Тоже ловкий... мы по восьми копеек сложились...
-- Хлопцы, да это же иевлевский паныч. Гаранька, это -- ваш?..
-- Наш!.. -- с суровой стыдливостью подтвердил мальчишка кучера.
-- Проваливай! -- решительно сказал первый, осипший мальчик. -- Нема
тут тебе компании...
-- Сам проваливай, -- рассердился Даня, -- здесь улица моя, а --не
ваша!
-- И не твоя вовсе, а казенная.
-- Нет, моя. Моя и папина.
-- А вот я тебе дам по шее, -- тогда узнаешь, чья улица...
-- А не смеешь!.. Я папе пожалуюсь... А он тебя высекет...
-- А я твоего папу ни на столечко вот не боюсь... Иди, иди, откудова