корки, коробки из-под сардинок и конфетные бумажки. На камнях
Алупки, на верху Ивановской колокольни, на гранитах Иматры, на стенах
Бахчисарая, в Лермонтовском гроте -- я видел сделанные им надписи:
"Пуся и Кузики, 1903 года, 27 февраля".
"Иванов".
"А. М. Плохохвостов из Сарапула".
379
"Иванов".
"Печорина".
"Иванов".
"М. Д... П. А. Р... Талочка и Ахмет".
"Иванов".
"Трофим Живопудов. Город Самара".
"Иванов".
"Адель Соловейчик из Минска".
"Иванов".
"С сей возвышенности любовался морским видом С. Никодим Иванович
Безупречный".
"Иванов".
Я читал его стихи и заметки во всех посетительских книгах; и в
Пушкинском доме, и в Лермонтовской сакле, и в старинных монастырях. "Были
здесь Чику-новы из Пензы. Пили квас и ели осетрину. Желаем того же и вам".
"Посетил родное пепелище великою русского поэта, учитель чистописания
Воронежской мужской гимназии Пистоль".
"Хвала тебе, Ай-Петри великан, В одежде царственной из сосен! Взошел
сегодня на твой мощный стан Штабс-капитан п отставке Просин".
Стоило мне только раскрыть любую русскую книгу, как я сейчас же
натыкался на него. "Сию книгу читал Пафнутенко". "Автор дурак". "Господин
автор Не читал Карла Маркса". Или вдруг длинная и безвкусная, как мочалка,
полемика карандашом на полях. И, конечно, не кто иной, как он, загибал во
всех книгах углы, вырывал страницы и тушил книгой стеариновые свечки.
Господа судьи! Мне тяжело говорить дальше... Этот человек поругал,
осмеял и опошлил все, что мне было дорого, нежно и трогательно. Я боролся
очень долго с самим собою... Шли года. Нервы мои становились
раздражительнее... Я видел, что нам обоим душно на свете. Один из нас должен
был уйти.
Я давно уже предчувствовал, что какая-нибудь мелочь, пустой случай
толкнет меня на преступление. Так и случилось.
880
Вы знаете подробности. В вагоне было так тесно, что пассажиры сидели на
головах друг у друга. А он с женой, с сыном, гимназистом приготовительного
класса, и с кучей вещей занял две скамейки. Он на этот раз оделся в форму
министерства народного просвещения. Я подошел и спросил:
-- Нет ли у вас свободного места? Он ответил, как бульдог над костью,
не глядя на меня:
-- Нет. Тут еще один господин сидит. Вот его вещи. Он сейчас придет.
Поезд тронулся. Я нарочно остался стоять подле. Проехали верст десять.
Господин не приходил. Я нарочно стоял, молчал и глядел на педагога. Я думал,
что в нем не умерла совесть.
Напрасно. Проехали еще верст с пятнадцать. Он достал корзину с
провизией и стал закусывать. Потом они пили чай. По поводу сахара произошел
семейный скандал.
-- Петя! Зачем ты взял потихоньку кусок сахару?
-- Честное слово, ей-богу, папаша, не брал. Вот вам ей-богу.
-- Не божись и не лги. Я нарочно пересчитал утром. Было восемнадцать
кусков, а теперь семнадцать.
-- Ей-богу!
-- Не божись. Стыдно лгать. Я тебе все прощу, но лжи не прощу никогда.
Лгут только трусы. Тот, кто солгал, тот может убить, и украсть, и изменить
государю и отечеству...
И пошло, и пошло... Я эти речи слыхал от него самого еще в моем бедном
детстве, когда он был сначала моей гувернанткой, а потом классным
наставником, и позднее, когда он писал публицистику'в умеренной газете.
Я вмешался:
-
Алупки, на верху Ивановской колокольни, на гранитах Иматры, на стенах
Бахчисарая, в Лермонтовском гроте -- я видел сделанные им надписи:
"Пуся и Кузики, 1903 года, 27 февраля".
"Иванов".
"А. М. Плохохвостов из Сарапула".
379
"Иванов".
"Печорина".
"Иванов".
"М. Д... П. А. Р... Талочка и Ахмет".
"Иванов".
"Трофим Живопудов. Город Самара".
"Иванов".
"Адель Соловейчик из Минска".
"Иванов".
"С сей возвышенности любовался морским видом С. Никодим Иванович
Безупречный".
"Иванов".
Я читал его стихи и заметки во всех посетительских книгах; и в
Пушкинском доме, и в Лермонтовской сакле, и в старинных монастырях. "Были
здесь Чику-новы из Пензы. Пили квас и ели осетрину. Желаем того же и вам".
"Посетил родное пепелище великою русского поэта, учитель чистописания
Воронежской мужской гимназии Пистоль".
"Хвала тебе, Ай-Петри великан, В одежде царственной из сосен! Взошел
сегодня на твой мощный стан Штабс-капитан п отставке Просин".
Стоило мне только раскрыть любую русскую книгу, как я сейчас же
натыкался на него. "Сию книгу читал Пафнутенко". "Автор дурак". "Господин
автор Не читал Карла Маркса". Или вдруг длинная и безвкусная, как мочалка,
полемика карандашом на полях. И, конечно, не кто иной, как он, загибал во
всех книгах углы, вырывал страницы и тушил книгой стеариновые свечки.
Господа судьи! Мне тяжело говорить дальше... Этот человек поругал,
осмеял и опошлил все, что мне было дорого, нежно и трогательно. Я боролся
очень долго с самим собою... Шли года. Нервы мои становились
раздражительнее... Я видел, что нам обоим душно на свете. Один из нас должен
был уйти.
Я давно уже предчувствовал, что какая-нибудь мелочь, пустой случай
толкнет меня на преступление. Так и случилось.
880
Вы знаете подробности. В вагоне было так тесно, что пассажиры сидели на
головах друг у друга. А он с женой, с сыном, гимназистом приготовительного
класса, и с кучей вещей занял две скамейки. Он на этот раз оделся в форму
министерства народного просвещения. Я подошел и спросил:
-- Нет ли у вас свободного места? Он ответил, как бульдог над костью,
не глядя на меня:
-- Нет. Тут еще один господин сидит. Вот его вещи. Он сейчас придет.
Поезд тронулся. Я нарочно остался стоять подле. Проехали верст десять.
Господин не приходил. Я нарочно стоял, молчал и глядел на педагога. Я думал,
что в нем не умерла совесть.
Напрасно. Проехали еще верст с пятнадцать. Он достал корзину с
провизией и стал закусывать. Потом они пили чай. По поводу сахара произошел
семейный скандал.
-- Петя! Зачем ты взял потихоньку кусок сахару?
-- Честное слово, ей-богу, папаша, не брал. Вот вам ей-богу.
-- Не божись и не лги. Я нарочно пересчитал утром. Было восемнадцать
кусков, а теперь семнадцать.
-- Ей-богу!
-- Не божись. Стыдно лгать. Я тебе все прощу, но лжи не прощу никогда.
Лгут только трусы. Тот, кто солгал, тот может убить, и украсть, и изменить
государю и отечеству...
И пошло, и пошло... Я эти речи слыхал от него самого еще в моем бедном
детстве, когда он был сначала моей гувернанткой, а потом классным
наставником, и позднее, когда он писал публицистику'в умеренной газете.
Я вмешался:
-