с изумлением. Ухов, наконец, крякнул, покосился на пианино и
сказал:
-- А мы больше туда, где, знаете, фортепиано...' Опять все замолчали и
молчали чрезвычайно долго. Вдруг Слезкин, сам не зная зачем, выпалил:
-- А я психопат! -- И умолк.
Тогда хозяин дома, породистый поляк высокого роста, с орлиным носом и
пушистыми седыми усами, подошел к ним и преувеличенно-любезно спросил:
-- Може, Панове хотят закусить с дороги?
361
И он проводил их во флигель к своему управляющему, а тот -- крепкий,
как бык, узколобый, коренастый мужчина -- в полчаса напоил подпрапорщиков до
потери сознания и бережно доставил на помещичьих лошадях в местечко.
Да и непереносно тягостно для Слезкина сидеть в многолюдном обществе и
молчать в ожидании, пока позовут к закуске. Ему совершенно непостижимо, как
это люди целый час говорят, говорят, -- и все про разное, и так легко
перебегают с мысли на мысль. Слезкин если и говорит когда, то только о себе:
о том, как заколодило ему с производством, о том, что он сшил себе новый
мундир, о подлом отношении к нему ротного командира, да и этот разговор он
ведет только за водкой. Чужой смех ему не смешон, а досаден, и всегда он
подозревает, что смеются над ним. Он и сам понимает, что его унылое и
презрительное молчание в обществе тяготит и раздражает всех присутствующих,
и потому, как дико-застенчивый, самолюбивый и, несмотря на внешнюю грубость,
внутренне трусливый человек, он не ходит в гости, не делает визитов и
знается только с двумя-тремя холостыми, пьющим офицерами:
Цезарь, сын отва, а, а, аги, И Помпеи герой, И Помпеи герой, Прродавали
шпаа, а, аги Тою же ценой, Тою же цено-о-ой.
В сенях хлопает дверь и что-то грохочет, падая. Вхо-. дит денщик с
лампой. Он воротит голову от света и жмурится.
-- Это ты там что уронил? -- сердито спрашивает Слезкин.
Денщик испуганно вытягивается.
-- Так что тибаретка упала.
-- А что еще надо прибавить? -- грозно напоминает подпрапорщик.
-- Виноват, ваше благородие... Тибаретка упала, ваше благородие.
Лицо денщика выражает животный страх и напряженную готовность к побоям.
От удара за обедом и кро-
365
вотечения нос у него посинел и распух. Слезкин смотрит на денщика с
холодной ненавистью.
-- Тибаретка! -- хрипло передразнивает он его. -- Ссволлочь! Неси
самовар, протоплазма.
От тоски ему хочется ударить денщика сзади, по затылку, но лень
вставать. И он без всякого удовольствия тянет все тот же, давно надоевший
мотив:
Папа Пий девя, я, ятый И десятый Лев, И десятый Лев...
Денщик приносит самовар. Подпрапорщик пьет чай вприкуску до тех пор,
пока в чайнике не остается лишь светлая теплая водица. Тогда он запирает
сахар и осьмушку чая в шкатулку на ключ и говорит денщику:
-- Тут еще осталось. Можешь допить. Денщик молчит.
-- Ты! Хам! -- рявкает на него Слезкин. -- Что надо сказать?
-- Покорно благодарю, ваше благородие! -- торопливо лепечет солдат,
помогая подпрапорщику надеть шинель.
-- Забыл? Ссвинния! Я т-тебя выучу. Подыми перчатку, холуй!
По его званию, его надо бы величать всего только "господин
подпрапорщик", но он раз навсегда приказал вестовому называть себя "ваше
благородие". В этом •самовозвеличении есть для Слезкина какая-то тайная
прелесть.
ш
Он выходит на улицу. Круглая зеркальная
сказал:
-- А мы больше туда, где, знаете, фортепиано...' Опять все замолчали и
молчали чрезвычайно долго. Вдруг Слезкин, сам не зная зачем, выпалил:
-- А я психопат! -- И умолк.
Тогда хозяин дома, породистый поляк высокого роста, с орлиным носом и
пушистыми седыми усами, подошел к ним и преувеличенно-любезно спросил:
-- Може, Панове хотят закусить с дороги?
361
И он проводил их во флигель к своему управляющему, а тот -- крепкий,
как бык, узколобый, коренастый мужчина -- в полчаса напоил подпрапорщиков до
потери сознания и бережно доставил на помещичьих лошадях в местечко.
Да и непереносно тягостно для Слезкина сидеть в многолюдном обществе и
молчать в ожидании, пока позовут к закуске. Ему совершенно непостижимо, как
это люди целый час говорят, говорят, -- и все про разное, и так легко
перебегают с мысли на мысль. Слезкин если и говорит когда, то только о себе:
о том, как заколодило ему с производством, о том, что он сшил себе новый
мундир, о подлом отношении к нему ротного командира, да и этот разговор он
ведет только за водкой. Чужой смех ему не смешон, а досаден, и всегда он
подозревает, что смеются над ним. Он и сам понимает, что его унылое и
презрительное молчание в обществе тяготит и раздражает всех присутствующих,
и потому, как дико-застенчивый, самолюбивый и, несмотря на внешнюю грубость,
внутренне трусливый человек, он не ходит в гости, не делает визитов и
знается только с двумя-тремя холостыми, пьющим офицерами:
Цезарь, сын отва, а, а, аги, И Помпеи герой, И Помпеи герой, Прродавали
шпаа, а, аги Тою же ценой, Тою же цено-о-ой.
В сенях хлопает дверь и что-то грохочет, падая. Вхо-. дит денщик с
лампой. Он воротит голову от света и жмурится.
-- Это ты там что уронил? -- сердито спрашивает Слезкин.
Денщик испуганно вытягивается.
-- Так что тибаретка упала.
-- А что еще надо прибавить? -- грозно напоминает подпрапорщик.
-- Виноват, ваше благородие... Тибаретка упала, ваше благородие.
Лицо денщика выражает животный страх и напряженную готовность к побоям.
От удара за обедом и кро-
365
вотечения нос у него посинел и распух. Слезкин смотрит на денщика с
холодной ненавистью.
-- Тибаретка! -- хрипло передразнивает он его. -- Ссволлочь! Неси
самовар, протоплазма.
От тоски ему хочется ударить денщика сзади, по затылку, но лень
вставать. И он без всякого удовольствия тянет все тот же, давно надоевший
мотив:
Папа Пий девя, я, ятый И десятый Лев, И десятый Лев...
Денщик приносит самовар. Подпрапорщик пьет чай вприкуску до тех пор,
пока в чайнике не остается лишь светлая теплая водица. Тогда он запирает
сахар и осьмушку чая в шкатулку на ключ и говорит денщику:
-- Тут еще осталось. Можешь допить. Денщик молчит.
-- Ты! Хам! -- рявкает на него Слезкин. -- Что надо сказать?
-- Покорно благодарю, ваше благородие! -- торопливо лепечет солдат,
помогая подпрапорщику надеть шинель.
-- Забыл? Ссвинния! Я т-тебя выучу. Подыми перчатку, холуй!
По его званию, его надо бы величать всего только "господин
подпрапорщик", но он раз навсегда приказал вестовому называть себя "ваше
благородие". В этом •самовозвеличении есть для Слезкина какая-то тайная
прелесть.
ш
Он выходит на улицу. Круглая зеркальная