м перцем, и пшенной каши в деревянной миске. Подавая
362
на стол, вестовой .уронил хлеб, и Слезкин дважды ударил его по лицу.
Денщик же таращил на него большие бесцветные глаза и старался не моргать и
не мотать головой при ударах.
Из носа у него потекла кровь.
-- Поди умойся, болван! -- сердито крикнул на него подпрапорщик.
За обедом Слезкин выпил в одиночку очень много водки и потом, уже
совершенно насытившись, все еще продолжал через силу медленно и упорно есть,
чтобы хоть этим убить время. После обеда он лег спать с таким ощущением, как
будто бы его живот был туго, по самое горло, набит крупным, тяжелым мокрым
песком.
Спал он до сумерек. Он и теперь еще чувствует от сна легкий озноб,
вместе с тупой, мутной тяжестью во всем теле, и каждую минуту зевает
судорожно, с дрожью.
Аристотель, о, о, о, о-ный, Мудрый философ, Мудрый философ, Продал
пантало, о, о, о-ны --
поет подпрапорщик старинную, семинарскую песню и лениво, двумя
аккордами вторит себе на гитаре, которую он выпросил на время праздников у
батальонного адъютанта, уехавшего в город. Равнодушная, терпеливая скука
окутала его душу. Ни одна мысль не проносится в его голове, и нечем занять
ему пустого времени, и некуда идти, и жаль бестолково уходящих праздников,
за которыми опять потянется опротивевшая служба, и хочется, чтобы уж
поскорее прошло это длительное праздничное томление.
Читать Слезкин не любит. Все, что пишут в книгах, -- неправда, и
никогда ничего подобного не бывает в жизни. Особенно то, что пишут о любви,
кажется ему наивной и слащавой ложью, достойной всякого, самого срамного
издевательства. Да он и не помнит ровно ничего из того, что он пробовал
читать, не помнит ни заглавия, ни сути, разве только смутно вспоминает
иногда военные рассказы Лавра Короленки да кое-что из сборника армянских и
еврейских анекдотов. В свободное
363
время он охотней перечитывает Строевой устав и Наставление к обучению
стрельбе.
Прродал пантало, о, о, оны За сивухи штоф, За сивухи што-о-оф.
"Напрасно я завалился после обеда, -- думает подпрапорщик и зевает. --
Лучше бы мне было пройтись по воздуху, а сейчас бы лечь -- вот время бы и
прошло незаметно. Господи, ночи какие длинные! Хорошо теперь в городе, в
собрании. Бильярд... Карты... Светло... Пиво пьют, всегда уж кто-нибудь
угостит... Арчаков-ский анекдоты рассказывает и представляет жидов... Эх!..
Пойти бык кому-нибудь? Нанести визит?" -- соображает подпрапорщик и опять,
глядя в снежное окно, зевает, дрожа головой и плечами. Но пойти не к кому, и
он сам это хорошо знает. Во всем местечке только и общества, кроме офицеров,
что ксендз, два священника местной церкви, становой пристав и несколько
почтовых чиновников. Но ни у кого изнихСлезкин не бывает: чиновников он
считает гораздо ниже себя, а у пристава он в прошлом году на пасхе сделал
скандал. Правда, в третьем году подпрапорщик Ухов уговорил его сделать
визиты окрестным попам и помещикам, но сразу же вышло нехорошо. Приехали они
в незнакомый польский дом, засыпанный снегом, и прямо ввалились в гостиную,
и тут же стали раскутывать башлыки, натаяв вокруг себя лужи. Потом пошли ко
всем по очереди представляться, суя лопаточкой мокрые, синие, холодные руки.
Потом сели и долго молчали, а хозяева и другие гости, также молча,
разглядывали их
362
на стол, вестовой .уронил хлеб, и Слезкин дважды ударил его по лицу.
Денщик же таращил на него большие бесцветные глаза и старался не моргать и
не мотать головой при ударах.
Из носа у него потекла кровь.
-- Поди умойся, болван! -- сердито крикнул на него подпрапорщик.
За обедом Слезкин выпил в одиночку очень много водки и потом, уже
совершенно насытившись, все еще продолжал через силу медленно и упорно есть,
чтобы хоть этим убить время. После обеда он лег спать с таким ощущением, как
будто бы его живот был туго, по самое горло, набит крупным, тяжелым мокрым
песком.
Спал он до сумерек. Он и теперь еще чувствует от сна легкий озноб,
вместе с тупой, мутной тяжестью во всем теле, и каждую минуту зевает
судорожно, с дрожью.
Аристотель, о, о, о, о-ный, Мудрый философ, Мудрый философ, Продал
пантало, о, о, о-ны --
поет подпрапорщик старинную, семинарскую песню и лениво, двумя
аккордами вторит себе на гитаре, которую он выпросил на время праздников у
батальонного адъютанта, уехавшего в город. Равнодушная, терпеливая скука
окутала его душу. Ни одна мысль не проносится в его голове, и нечем занять
ему пустого времени, и некуда идти, и жаль бестолково уходящих праздников,
за которыми опять потянется опротивевшая служба, и хочется, чтобы уж
поскорее прошло это длительное праздничное томление.
Читать Слезкин не любит. Все, что пишут в книгах, -- неправда, и
никогда ничего подобного не бывает в жизни. Особенно то, что пишут о любви,
кажется ему наивной и слащавой ложью, достойной всякого, самого срамного
издевательства. Да он и не помнит ровно ничего из того, что он пробовал
читать, не помнит ни заглавия, ни сути, разве только смутно вспоминает
иногда военные рассказы Лавра Короленки да кое-что из сборника армянских и
еврейских анекдотов. В свободное
363
время он охотней перечитывает Строевой устав и Наставление к обучению
стрельбе.
Прродал пантало, о, о, оны За сивухи штоф, За сивухи што-о-оф.
"Напрасно я завалился после обеда, -- думает подпрапорщик и зевает. --
Лучше бы мне было пройтись по воздуху, а сейчас бы лечь -- вот время бы и
прошло незаметно. Господи, ночи какие длинные! Хорошо теперь в городе, в
собрании. Бильярд... Карты... Светло... Пиво пьют, всегда уж кто-нибудь
угостит... Арчаков-ский анекдоты рассказывает и представляет жидов... Эх!..
Пойти бык кому-нибудь? Нанести визит?" -- соображает подпрапорщик и опять,
глядя в снежное окно, зевает, дрожа головой и плечами. Но пойти не к кому, и
он сам это хорошо знает. Во всем местечке только и общества, кроме офицеров,
что ксендз, два священника местной церкви, становой пристав и несколько
почтовых чиновников. Но ни у кого изнихСлезкин не бывает: чиновников он
считает гораздо ниже себя, а у пристава он в прошлом году на пасхе сделал
скандал. Правда, в третьем году подпрапорщик Ухов уговорил его сделать
визиты окрестным попам и помещикам, но сразу же вышло нехорошо. Приехали они
в незнакомый польский дом, засыпанный снегом, и прямо ввалились в гостиную,
и тут же стали раскутывать башлыки, натаяв вокруг себя лужи. Потом пошли ко
всем по очереди представляться, суя лопаточкой мокрые, синие, холодные руки.
Потом сели и долго молчали, а хозяева и другие гости, также молча,
разглядывали их