кими нелепыми и смешными, точно их произносят так себе,
нарочно, для баловства, вроде того, как семилетние дети иногда ломают язык,
выдумывая диковинные созвучия: "каляля-маляля-паляля". И обстановка чужого
храма--кисейные занавески на открытом алтаре, дубовая резная кафедра,
скамейки, орган, раскрашенные статуи, бритый ксендз, звонки, исповедальня --
все это не возбуждало в нем никакого уважения, и он чувствовал себя так, как
будто бы зашел в никому не принадлежащий, большой и холодный каменный сарай.
"Молятся, а сидят! -- подумал он презрительно. -- Сволочь!"
Он презирал все, что не входило в обиход его узкой жизни или чего он не
понимал. Он презирал науку, литературу, все искусства и культуру, презирал
столичную жизнь, а еще больше заграницу, хотя не имел о них никакого
представления, презирал бесповоротно всех штатских, презирал прапорщиков
запаса с высшим образованием, гвардию и генеральный штаб, чужие религии и
народности, хорошее воспитание и даже простую опрятность, глубоко презирал
трезвость, вежливость и целомудренность. Он был из семинаристов, но
семинарии не окончил, и так как ему не удалось занять пса-ломщичьей вакансии
в большом городе, то он и поступил вольноопределяющимся в полк и, с трудом
окончив юнкерское училище, сделался подпрапорщиком. Теперь ему было двадцать
шесть лет. Он был высокого роста, лыс, голубоглаз, прыщав и носил длинные
светлые прямые усы.
Из костела он зашел к поручику Штейну, поиграл с ним в шашки и выпил
водки. У Штейна все лицо было
361
изуродовано давнишней запущенной болезнью. Старые зажившие язвы белели
лоснящимися рубцеватыми пятнами, на новых были приклеены черные кружочки нз
ртутного пластыря; никого из молодых офицеров не удивляло и не коробило,
когда Штейн вслух называл эти украшения мифологическими прозвищами: поцелуй
Венеры, удар шпоры Марса, туфелька Дианы и т. д. Прежде, только что выйдя из
военного училища, он был очень красив -- милой белокурой, розовой, стройной
красотой холеного мальчика из хорошего дома. Но и теперь он продолжал
считать себя красавцем: длительное, ежедневное разрушение лица было ему так
же незаметно, как влюбленным супругам -- новые черты постепенной старости
друг в друге.
Штейн, поминутно подходя к зеркалу, оправлял заклейки на лице и
ожесточенно бранил командира полка, который на днях посоветовал ему или
лечиться серьезно, или уходить из полка. Штейн находил это подлостью и
несправедливостью со стороны полковника. Весь полк болен этой же самой
болезнью. Разве Штейн виноват в том, что она бросилась ему именно в лицо, а
не в ноги или не на мозг, как другим? Это свинство! В третичном периоде
болезнь вовсе не заразительна -- это всякий дурак знает. А службу он несет
не хуже любого в полку.
Он долго, все повторяя, говорил об этом. Потом стал жаловаться Слезкин
на свою участь: на нищенское под-прапорщичье содержание, на то, что его
привлекают к суду за разбитие барабанной перепонки у рядового Гре-ченки, на
то, что его вот уже четвертый год маринуют з звании подпрапорщика, и на то,
что к нему придирается ротный командир, капитан Бутвилович. При том оба пили
водку и закусывали поджаренным, прозрачным свиным салом.
II
К двум часам подпрапорщик вернулся домой. Вестовой принес ему обед из
ротного котла: горшок жирных щей, крепко заправленных лавровым листом и
красны
нарочно, для баловства, вроде того, как семилетние дети иногда ломают язык,
выдумывая диковинные созвучия: "каляля-маляля-паляля". И обстановка чужого
храма--кисейные занавески на открытом алтаре, дубовая резная кафедра,
скамейки, орган, раскрашенные статуи, бритый ксендз, звонки, исповедальня --
все это не возбуждало в нем никакого уважения, и он чувствовал себя так, как
будто бы зашел в никому не принадлежащий, большой и холодный каменный сарай.
"Молятся, а сидят! -- подумал он презрительно. -- Сволочь!"
Он презирал все, что не входило в обиход его узкой жизни или чего он не
понимал. Он презирал науку, литературу, все искусства и культуру, презирал
столичную жизнь, а еще больше заграницу, хотя не имел о них никакого
представления, презирал бесповоротно всех штатских, презирал прапорщиков
запаса с высшим образованием, гвардию и генеральный штаб, чужие религии и
народности, хорошее воспитание и даже простую опрятность, глубоко презирал
трезвость, вежливость и целомудренность. Он был из семинаристов, но
семинарии не окончил, и так как ему не удалось занять пса-ломщичьей вакансии
в большом городе, то он и поступил вольноопределяющимся в полк и, с трудом
окончив юнкерское училище, сделался подпрапорщиком. Теперь ему было двадцать
шесть лет. Он был высокого роста, лыс, голубоглаз, прыщав и носил длинные
светлые прямые усы.
Из костела он зашел к поручику Штейну, поиграл с ним в шашки и выпил
водки. У Штейна все лицо было
361
изуродовано давнишней запущенной болезнью. Старые зажившие язвы белели
лоснящимися рубцеватыми пятнами, на новых были приклеены черные кружочки нз
ртутного пластыря; никого из молодых офицеров не удивляло и не коробило,
когда Штейн вслух называл эти украшения мифологическими прозвищами: поцелуй
Венеры, удар шпоры Марса, туфелька Дианы и т. д. Прежде, только что выйдя из
военного училища, он был очень красив -- милой белокурой, розовой, стройной
красотой холеного мальчика из хорошего дома. Но и теперь он продолжал
считать себя красавцем: длительное, ежедневное разрушение лица было ему так
же незаметно, как влюбленным супругам -- новые черты постепенной старости
друг в друге.
Штейн, поминутно подходя к зеркалу, оправлял заклейки на лице и
ожесточенно бранил командира полка, который на днях посоветовал ему или
лечиться серьезно, или уходить из полка. Штейн находил это подлостью и
несправедливостью со стороны полковника. Весь полк болен этой же самой
болезнью. Разве Штейн виноват в том, что она бросилась ему именно в лицо, а
не в ноги или не на мозг, как другим? Это свинство! В третичном периоде
болезнь вовсе не заразительна -- это всякий дурак знает. А службу он несет
не хуже любого в полку.
Он долго, все повторяя, говорил об этом. Потом стал жаловаться Слезкин
на свою участь: на нищенское под-прапорщичье содержание, на то, что его
привлекают к суду за разбитие барабанной перепонки у рядового Гре-ченки, на
то, что его вот уже четвертый год маринуют з звании подпрапорщика, и на то,
что к нему придирается ротный командир, капитан Бутвилович. При том оба пили
водку и закусывали поджаренным, прозрачным свиным салом.
II
К двум часам подпрапорщик вернулся домой. Вестовой принес ему обед из
ротного котла: горшок жирных щей, крепко заправленных лавровым листом и
красны