ны падали ей на
поцарапанное колено, и древесная тень, которую я с нею делил,
пульсировала и таяла на ее икре, сиявшей так близко от моей
хамелеоновой щеки. Другой раз рыжеволосая школьница повисла надо
мною в вагоне метро, и оранжевый пушок у нее под мышкой был
откровением, оставшимся на много недель у меня в крови. Я бы мог
пересказать немало такого рода односторонних миниатюрных
романов. Окончание некоторых из них бывало приправлено адовым
снадобием. Бывало, например, я замечал с балкона ночью, в
освещенном окне через улицу, нимфетку, раздевающуюся перед
услужливым зеркалом. В этой обособленности, в этом отдалении
видение приобретало невероятно пряную прелесть, которая
заставляла меня, балконного зрителя, нестись во весь опор к
своему одинокому утолению. Но с бесовской внезапностью нежный
узор наготы, уже принявший от меня дар поклонения, превращался в
озаренный лампой отвратительно голый локоть мужчины в исподнем
белье, читающего газету у отворенного окна в жаркой, влажной,
безнадежной летней ночи.
Скакание через веревочку. Скакание на одной ноге по
размеченной мелом панели. Незабвенная старуха в черном, которая
сидела рядом со мной на парковой скамье, на пыточной скамье
моего блаженства (нимфетка подо мной старалась нащупать
укатившийся стеклянный шарик), и которая спросила меня - наглая
ведьма - не болит ли у меня живот. Ах, оставьте меня в моем
зацветающем парке, в моем мшистом саду. Пусть играют они вокруг
меня вечно, никогда не взрослея.
б
Кстати: я часто спрашивал себя, что случалось с ними потом, с
этими нимфетками. В нашем чугунно-решетчатом мире причин и
следствий, не могло ли содрогание, мною выкраденное у них,
отразиться на их будущем? Вот, была моей - и никогда не узнает.
Хорошо. Но не скажется ли это впоследствии, не напортил ли я ей
как-нибудь в ее дальнейшей судьбе тем, что вовлек ее образ в
свое тайное сладострастие? О, это было и будет предметом великих
и ужасных сомнений!
Я выяснил, однако, во что они превращаются, эти обаятельные,
сумасводящие нимфетки, когда подрастают. Помнится, брел я как-то
под вечер по оживленной улице, весною, в центре Парижа.
Тоненькая девушка небольшого роста прошла мимо меня скорым
тропотком на высоких каблучках; мы одновременно оглянулись; она
остановилась, и я подошел к ней. Голова. ее едва доходила до
моей нагрудной шерсти; личико было круглое, с ямочками, какое
часто встречается у молодых француженок. Мне понравились ее
длинные ресницы и жемчужно-серый tailleur, облегавший ее юное
тело, которое еще хранило (вот это-то и было нимфическим эхом,
холодком наслаждения, взмывом в чреслах) что-то детское,
примешивавшееся к профессиональному frbtillement ее маленького
ловкого зада. Я осведомился о ее цене, и она немедленно ответила
с музыкальной серебряной точностью (птица - сущая птица!):
"Cent". Я попробовал поторговаться, но она оценила дикое глухое
желание у меня в глазах, устремленных с такой высоты на ее
круглый лобик и зачаточную шляпу (букетик да бант): "Tant pis",
- произнесла она, перемигнув, и сделала вид, что уходит. Я
подумал: ведь всего три года тому назад я мог видеть, как она
возвращается домой из школы! Эта картина решила дело. Она повела
меня вверх по обычной крутой лестнице с обычным сигналом звонка,
у
поцарапанное колено, и древесная тень, которую я с нею делил,
пульсировала и таяла на ее икре, сиявшей так близко от моей
хамелеоновой щеки. Другой раз рыжеволосая школьница повисла надо
мною в вагоне метро, и оранжевый пушок у нее под мышкой был
откровением, оставшимся на много недель у меня в крови. Я бы мог
пересказать немало такого рода односторонних миниатюрных
романов. Окончание некоторых из них бывало приправлено адовым
снадобием. Бывало, например, я замечал с балкона ночью, в
освещенном окне через улицу, нимфетку, раздевающуюся перед
услужливым зеркалом. В этой обособленности, в этом отдалении
видение приобретало невероятно пряную прелесть, которая
заставляла меня, балконного зрителя, нестись во весь опор к
своему одинокому утолению. Но с бесовской внезапностью нежный
узор наготы, уже принявший от меня дар поклонения, превращался в
озаренный лампой отвратительно голый локоть мужчины в исподнем
белье, читающего газету у отворенного окна в жаркой, влажной,
безнадежной летней ночи.
Скакание через веревочку. Скакание на одной ноге по
размеченной мелом панели. Незабвенная старуха в черном, которая
сидела рядом со мной на парковой скамье, на пыточной скамье
моего блаженства (нимфетка подо мной старалась нащупать
укатившийся стеклянный шарик), и которая спросила меня - наглая
ведьма - не болит ли у меня живот. Ах, оставьте меня в моем
зацветающем парке, в моем мшистом саду. Пусть играют они вокруг
меня вечно, никогда не взрослея.
б
Кстати: я часто спрашивал себя, что случалось с ними потом, с
этими нимфетками. В нашем чугунно-решетчатом мире причин и
следствий, не могло ли содрогание, мною выкраденное у них,
отразиться на их будущем? Вот, была моей - и никогда не узнает.
Хорошо. Но не скажется ли это впоследствии, не напортил ли я ей
как-нибудь в ее дальнейшей судьбе тем, что вовлек ее образ в
свое тайное сладострастие? О, это было и будет предметом великих
и ужасных сомнений!
Я выяснил, однако, во что они превращаются, эти обаятельные,
сумасводящие нимфетки, когда подрастают. Помнится, брел я как-то
под вечер по оживленной улице, весною, в центре Парижа.
Тоненькая девушка небольшого роста прошла мимо меня скорым
тропотком на высоких каблучках; мы одновременно оглянулись; она
остановилась, и я подошел к ней. Голова. ее едва доходила до
моей нагрудной шерсти; личико было круглое, с ямочками, какое
часто встречается у молодых француженок. Мне понравились ее
длинные ресницы и жемчужно-серый tailleur, облегавший ее юное
тело, которое еще хранило (вот это-то и было нимфическим эхом,
холодком наслаждения, взмывом в чреслах) что-то детское,
примешивавшееся к профессиональному frbtillement ее маленького
ловкого зада. Я осведомился о ее цене, и она немедленно ответила
с музыкальной серебряной точностью (птица - сущая птица!):
"Cent". Я попробовал поторговаться, но она оценила дикое глухое
желание у меня в глазах, устремленных с такой высоты на ее
круглый лобик и зачаточную шляпу (букетик да бант): "Tant pis",
- произнесла она, перемигнув, и сделала вид, что уходит. Я
подумал: ведь всего три года тому назад я мог видеть, как она
возвращается домой из школы! Эта картина решила дело. Она повела
меня вверх по обычной крутой лестнице с обычным сигналом звонка,
у