ой день, в два
пятнадцать пополудни у меня на квартире, но оно оказалось менее
удовлетворительным: за ночь она как бы повзрослела, перешла в
старший класс и к тому же была сильно простужена. Заразившись от
нее насморком, я отменил четвертую встречу - да, впрочем, и рад
был прервать рост чувства, угрожавшего обременить меня
душераздирающими грезами и вялым разочарованием. Так пускай же
она останется гладкой тонкой Моникой - такой, какою она была в
продолжение тех двух-трех минут, когда беспризорная нимфетка
просвечивала сквозь деловитую молодую проститутку.
Мое недолгое с нею знакомство навело меня на ряд мыслей,
которые верно покажутся довольно очевидными читателю, знающему
толк в этих делах. По объявлению в непристойном журнальчике я
очутился, в один предприимчивый день, в конторе некоей Mlle
Edith, которая начала с того, что предложила мне выбрать себе
спутницу жизни из собрания довольно формальных фотографий в
довольно засаленном альбоме ("Regardez-moi cette belle brune?" -
уже в подвенечном платье). Когда же я оттолкнул альбом и
неловко, с усилием, высказал свою преступную мечту, она
посмотрела на меня, будто собираясь меня прогнать. Однако,
поинтересовавшись, сколько я готов выложить, она соизволила
обещать познакомить меня с лицом, которое "могло бы устроить
дело". На другой день астматическая женщина, размалеванная,
говорливая, пропитанная чесноком, с почти фарсовым
провансальским выговором и черными усами над лиловой губой,
повела меня в свое собственное, по-видимому, обиталище и там,
предварительно наделив звучным лобзанием собранные пучком
кончики толстых пальцев, дабы подчеркнуть качество своего
лакомого, как розанчик, товара, театрально отпахнула занавеску,
за которой обнаружилась половина, служившая по всем признакам
спальней большому и нетребовательному семейству; но на сцене
сейчас никого не было, кроме чудовищно упитанной, смуглой,
отталкивающе некрасивой девушки, лет по крайней мере пятнадцати,
с малиновыми лентами в тяжелых черных косах, которая сидела на
стуле и нарочито няньчила лысую куклу. Когда я отрицательно
покачал гoловой и попытался выбраться из ловушки, сводня,
учащенно лопоча, начала стягивать грязно-серую фуфайку с бюста
молодой великанши, а затем, убедившись в моем решении уйти,
потребовала "son argent". Дверь в глубине комнаты отворилась, и
двое мужчин, выйдя из кухни, где они обедали, присоединились к
спору. Были они какого-то кривого сложения, с голыми шеями,
чернявые; один из них был в темных очках. Маленький мальчик и
замызганный, колченогий младенец замаячили где-то за ними. С
наглой логичностью, присущей кошмарам, разъяренная сводня,
указав на мужчину в очках, заявила, что он прежде служил в
полиции - так что лучше, мол, раскошелиться. Я подошел к Марии
(ибо таково было ее звездное имя), которая к тому времени
преспокойно переправила свои грузные ляжки со стула в спальне на
табурет за кухонным столом, чтобы там снова приняться за суп, а
младенец между тем поднял с полу ему принадлежавшую куклу. В
порыве жалости, сообщавшей некий драматизм моему идиотскому
жесту, я сунул деньги в ее равнодушную руку. Она сдала мой дар
экс-сыщику, и мне было разрешено удалиться.
7
Я не знаю, был ли альбом свахи добавочным звеном в ромашковой
гирлян
пятнадцать пополудни у меня на квартире, но оно оказалось менее
удовлетворительным: за ночь она как бы повзрослела, перешла в
старший класс и к тому же была сильно простужена. Заразившись от
нее насморком, я отменил четвертую встречу - да, впрочем, и рад
был прервать рост чувства, угрожавшего обременить меня
душераздирающими грезами и вялым разочарованием. Так пускай же
она останется гладкой тонкой Моникой - такой, какою она была в
продолжение тех двух-трех минут, когда беспризорная нимфетка
просвечивала сквозь деловитую молодую проститутку.
Мое недолгое с нею знакомство навело меня на ряд мыслей,
которые верно покажутся довольно очевидными читателю, знающему
толк в этих делах. По объявлению в непристойном журнальчике я
очутился, в один предприимчивый день, в конторе некоей Mlle
Edith, которая начала с того, что предложила мне выбрать себе
спутницу жизни из собрания довольно формальных фотографий в
довольно засаленном альбоме ("Regardez-moi cette belle brune?" -
уже в подвенечном платье). Когда же я оттолкнул альбом и
неловко, с усилием, высказал свою преступную мечту, она
посмотрела на меня, будто собираясь меня прогнать. Однако,
поинтересовавшись, сколько я готов выложить, она соизволила
обещать познакомить меня с лицом, которое "могло бы устроить
дело". На другой день астматическая женщина, размалеванная,
говорливая, пропитанная чесноком, с почти фарсовым
провансальским выговором и черными усами над лиловой губой,
повела меня в свое собственное, по-видимому, обиталище и там,
предварительно наделив звучным лобзанием собранные пучком
кончики толстых пальцев, дабы подчеркнуть качество своего
лакомого, как розанчик, товара, театрально отпахнула занавеску,
за которой обнаружилась половина, служившая по всем признакам
спальней большому и нетребовательному семейству; но на сцене
сейчас никого не было, кроме чудовищно упитанной, смуглой,
отталкивающе некрасивой девушки, лет по крайней мере пятнадцати,
с малиновыми лентами в тяжелых черных косах, которая сидела на
стуле и нарочито няньчила лысую куклу. Когда я отрицательно
покачал гoловой и попытался выбраться из ловушки, сводня,
учащенно лопоча, начала стягивать грязно-серую фуфайку с бюста
молодой великанши, а затем, убедившись в моем решении уйти,
потребовала "son argent". Дверь в глубине комнаты отворилась, и
двое мужчин, выйдя из кухни, где они обедали, присоединились к
спору. Были они какого-то кривого сложения, с голыми шеями,
чернявые; один из них был в темных очках. Маленький мальчик и
замызганный, колченогий младенец замаячили где-то за ними. С
наглой логичностью, присущей кошмарам, разъяренная сводня,
указав на мужчину в очках, заявила, что он прежде служил в
полиции - так что лучше, мол, раскошелиться. Я подошел к Марии
(ибо таково было ее звездное имя), которая к тому времени
преспокойно переправила свои грузные ляжки со стула в спальне на
табурет за кухонным столом, чтобы там снова приняться за суп, а
младенец между тем поднял с полу ему принадлежавшую куклу. В
порыве жалости, сообщавшей некий драматизм моему идиотскому
жесту, я сунул деньги в ее равнодушную руку. Она сдала мой дар
экс-сыщику, и мне было разрешено удалиться.
7
Я не знаю, был ли альбом свахи добавочным звеном в ромашковой
гирлян