хрусталика, вопрос некоторого расстояния, которое внутренний
глаз с приятным волнением превозмогает, и вопрос некоторого
контраста, который разум постигает с судорогой порочной услады.
"Когда я был ребенком и она ребенком была" (вс Эдгаровый
перегар), моя Аннабелла не была для меня нимфеткой: я был ей
ровня; задним числом я сам был фавненком на том же очарованном
острове времени; но нынче, в сентябре 1952-го года, по истечении
двадцати девяти лет, мне думается, что я могу разглядеть в ней
исходное роковое наваждение. Мы любили преждевременной любовью,
отличавшейся тем неистовством, которое так часто разбивает жизнь
зрелых людей. Я был крепкий паренек и выжил; но отрава осталась
в ране, и вот я уже мужал в лоне нашей цивилизации, которая
позволяет мужчине увлекаться девушкой шестнадцатилетней, но не
девочкой двенадцатилетней.
Итак, немудрено, что моя взрослая жизнь в Европе была
чудовищно двойственна. Во вне я имел так называемые нормальные
сношения с земнородными женщинами, у которых груди тыквами или
грушами, внутри же я был сжигаем в адской печи сосредоточенной
похоти, возбуждаемой во мне каждой встречной нимфеткой, к
которой я, будучи законоуважающим трусом, не смел подступиться.
Громоздкие человечьи самки, которыми мне дозволялось
пользоваться, служили лишь паллиативом. Я готов поверить, что
ощущения, мною извлекаемые из естественного соития, равнялись
более или менее тем, которые испытывают нормальные большие
мужчины, общаясь с нормальными большими женщинами в том рутинном
ритме, который сотрясает мир; но беда в том, что этим господам
не довелось, как довелось мне, познать проблеск несравненно
более пронзительного блаженства. Тусклейший из моих к поллюции
ведущих снов был в тысячу раз красочнее прелюбодеяний, которые
мужественнейший гений или талантливейший импотент могли бы
вообразить. Мой мир был расщеплен. Я чуял присутствие не одного,
а двух полов, из коих ни тот, ни другой не был моим; оба были
женскими для анатома; для меня же, смотревшего сквозь особую
призму чувств, "они были столь же различны между собой, как
мечта и мачта". Все это я теперь рационализирую, но в двадцать -
двадцать пять лет я не так ясно разбирался в своих страданиях.
Тело отлично знало, чего оно жаждет, но мой рассудок отклонял
каждую его мольбу. Мной овладевали то страх и стыд, то
безрассудный оптимизм. Меня душили общественные запреты.
Психоаналисты манили меня псевдоосвобождением от
либидобелиберды. То, что единственными объектами любовного
трепета были для меня сестры Аннабеллы, ее наперсницы и
кордебалет, мне казалось подчас предзнаменованием
умопомешательства. Иногда же я говорил себе, что все зависит от
точки зрения и что, в сущности, ничего нет дурного в том, что
меня до одури волнуют малолетние девочки. Позволю себе напомнить
читателю, что в Англии, с тех пор как был принят закон (в
1933-ем году) о Детях и Молодых Особах, термин "гэрл-чайльд" (т.
е. девочка) определяется, как "лицо женского пола, имеющее от
роду свыше восьми и меньше четырнадцати лет" (после чего, от
четырнадцати до семнадцати, статут определяет это лицо как
"молодую особу"). С другой стороны, в Америке, а именно в
Массачусетсе; термин "уэйуард чайльд" (непутевое дитя) относится
технически к девочке между семью и семна
глаз с приятным волнением превозмогает, и вопрос некоторого
контраста, который разум постигает с судорогой порочной услады.
"Когда я был ребенком и она ребенком была" (вс Эдгаровый
перегар), моя Аннабелла не была для меня нимфеткой: я был ей
ровня; задним числом я сам был фавненком на том же очарованном
острове времени; но нынче, в сентябре 1952-го года, по истечении
двадцати девяти лет, мне думается, что я могу разглядеть в ней
исходное роковое наваждение. Мы любили преждевременной любовью,
отличавшейся тем неистовством, которое так часто разбивает жизнь
зрелых людей. Я был крепкий паренек и выжил; но отрава осталась
в ране, и вот я уже мужал в лоне нашей цивилизации, которая
позволяет мужчине увлекаться девушкой шестнадцатилетней, но не
девочкой двенадцатилетней.
Итак, немудрено, что моя взрослая жизнь в Европе была
чудовищно двойственна. Во вне я имел так называемые нормальные
сношения с земнородными женщинами, у которых груди тыквами или
грушами, внутри же я был сжигаем в адской печи сосредоточенной
похоти, возбуждаемой во мне каждой встречной нимфеткой, к
которой я, будучи законоуважающим трусом, не смел подступиться.
Громоздкие человечьи самки, которыми мне дозволялось
пользоваться, служили лишь паллиативом. Я готов поверить, что
ощущения, мною извлекаемые из естественного соития, равнялись
более или менее тем, которые испытывают нормальные большие
мужчины, общаясь с нормальными большими женщинами в том рутинном
ритме, который сотрясает мир; но беда в том, что этим господам
не довелось, как довелось мне, познать проблеск несравненно
более пронзительного блаженства. Тусклейший из моих к поллюции
ведущих снов был в тысячу раз красочнее прелюбодеяний, которые
мужественнейший гений или талантливейший импотент могли бы
вообразить. Мой мир был расщеплен. Я чуял присутствие не одного,
а двух полов, из коих ни тот, ни другой не был моим; оба были
женскими для анатома; для меня же, смотревшего сквозь особую
призму чувств, "они были столь же различны между собой, как
мечта и мачта". Все это я теперь рационализирую, но в двадцать -
двадцать пять лет я не так ясно разбирался в своих страданиях.
Тело отлично знало, чего оно жаждет, но мой рассудок отклонял
каждую его мольбу. Мной овладевали то страх и стыд, то
безрассудный оптимизм. Меня душили общественные запреты.
Психоаналисты манили меня псевдоосвобождением от
либидобелиберды. То, что единственными объектами любовного
трепета были для меня сестры Аннабеллы, ее наперсницы и
кордебалет, мне казалось подчас предзнаменованием
умопомешательства. Иногда же я говорил себе, что все зависит от
точки зрения и что, в сущности, ничего нет дурного в том, что
меня до одури волнуют малолетние девочки. Позволю себе напомнить
читателю, что в Англии, с тех пор как был принят закон (в
1933-ем году) о Детях и Молодых Особах, термин "гэрл-чайльд" (т.
е. девочка) определяется, как "лицо женского пола, имеющее от
роду свыше восьми и меньше четырнадцати лет" (после чего, от
четырнадцати до семнадцати, статут определяет это лицо как
"молодую особу"). С другой стороны, в Америке, а именно в
Массачусетсе; термин "уэйуард чайльд" (непутевое дитя) относится
технически к девочке между семью и семна