ведомлямщим господина, не желающего встретить другого
господина, что путь свободен или несвободен - унылый путь к
гнусной комнатке, состоящей из кровати и биде. Как обычно, она
прежде всего потребовала свой petit cadeau, и, как обычно, я
спросил ее имя (Monique) и возраст (восемнадцать). Я был отлично
знаком с банальными ухватками проституток: ото всех них слышишь
это dixhuit - четкое чирикание с ноткой мечтательного обмана,
которое они издают, бедняжки, до десяти раз в сутки. Но в данном
случае было ясно, что Моника скорее прибавляет, чем убавляет
себе годика два. Это я вывел из многих подробностей ее
компактного, как бы точеного и до странности неразвитого тела.
Поразительно быстро раздевшись, она постояла с минуту у окна,
наполовину завернувшись в мутную кисею занавески, слушая с
детским удовольствием (что в книге было бы халтурой) шарманщика,
игравшего в уже налитом сумерками дворе. Когда я осмотрел ее
ручки и обратил ее внимание на грязные ногти, она проговорила,
простодушно нахмурясь: "Oui, се n'est pas bien", - и пошла было
к рукомойнику, но я сказал, что это неважно, совершенно неважно.
Со своими подстриженными темными волосами, светло-серым взором и
бледной кожей она была исключительно очаровательна. Бедра у нее
были не шире, чем у присевшего на корточки мальчика. Более того,
я без колебания могу утверждать (и вот, собственно, почему я так
благодарно длю это пребывание с маленькой Моникой в
кисейно-серой келье воспоминания), что из тех восьмидесяти или
девяноста шлюх, которые в разное время по моей просьбе мною
занимались, она была единственной, давшей мне укол истинного
наслаждения. "Il etait malin, celui, qui а invente се truc-la",
любезно заметила она и вернулась в одетое состояние с той же
высокого стиля быстротой, с которой из него вышла.
Я спросил, не даст ли она мне еще одно, более основательное,
свидание в тот же вечер, и она обещала встретить меня около
углового кафэ, прибавив, что в течение всей своей маленькой
жизни никогда еще никого не надула. Мы возвратились в ту же
комнату. Я не мог удержаться, чтобы не сказать ей, какая она
хорошенькая, на что она ответила скромно: "Tu es bien gentil de
dire cа", - а потом, заметив то, что я заметил сам в зеркале,
отражавшем наш тесный Эдем, а именно: ужасную гримасу нежности,
искривившую мне рот, исполнительная Моника (о, она несомненно
была в свое время нимфеткой!) захотела узнать, не стереть ли ей,
avant qu'on se couche, слой краски с губ на случай, если захочу
поцеловать ее. Конечно, захочу. С нею я дал себе волю в большей
степени, чем с какой-либо другой молодой гетерой, и в ту ночь
мое последнее впечатление от Моники и ее длинных ресниц отзывает
чем-то веселым, чего нет в других воспоминаниях, связанных с
моей унизительной, убогой и угрюмой половой жизнью. Вид у нее
был необыкновенно довольный, когда я дал ей пятьдесят франков
сверх уговора, после чего она засеменила в ночную апрельскую
морось с тяжелым Гумбертом, валившим следом за ее узкой спиной.
Остановившись перед витриной, она произнесла с большим смаком:
"Je vais m'acheter des bas!" - и не дай мне Бог когда-либо
забыть маленький лопающийся звук детских губ этой парижаночки на
слове "bas", произнесенном ею так сочно, что "а" чуть не
превратилось в краткое бойкое "о".
Следующее наше свидание состоялось на друг
господина, что путь свободен или несвободен - унылый путь к
гнусной комнатке, состоящей из кровати и биде. Как обычно, она
прежде всего потребовала свой petit cadeau, и, как обычно, я
спросил ее имя (Monique) и возраст (восемнадцать). Я был отлично
знаком с банальными ухватками проституток: ото всех них слышишь
это dixhuit - четкое чирикание с ноткой мечтательного обмана,
которое они издают, бедняжки, до десяти раз в сутки. Но в данном
случае было ясно, что Моника скорее прибавляет, чем убавляет
себе годика два. Это я вывел из многих подробностей ее
компактного, как бы точеного и до странности неразвитого тела.
Поразительно быстро раздевшись, она постояла с минуту у окна,
наполовину завернувшись в мутную кисею занавески, слушая с
детским удовольствием (что в книге было бы халтурой) шарманщика,
игравшего в уже налитом сумерками дворе. Когда я осмотрел ее
ручки и обратил ее внимание на грязные ногти, она проговорила,
простодушно нахмурясь: "Oui, се n'est pas bien", - и пошла было
к рукомойнику, но я сказал, что это неважно, совершенно неважно.
Со своими подстриженными темными волосами, светло-серым взором и
бледной кожей она была исключительно очаровательна. Бедра у нее
были не шире, чем у присевшего на корточки мальчика. Более того,
я без колебания могу утверждать (и вот, собственно, почему я так
благодарно длю это пребывание с маленькой Моникой в
кисейно-серой келье воспоминания), что из тех восьмидесяти или
девяноста шлюх, которые в разное время по моей просьбе мною
занимались, она была единственной, давшей мне укол истинного
наслаждения. "Il etait malin, celui, qui а invente се truc-la",
любезно заметила она и вернулась в одетое состояние с той же
высокого стиля быстротой, с которой из него вышла.
Я спросил, не даст ли она мне еще одно, более основательное,
свидание в тот же вечер, и она обещала встретить меня около
углового кафэ, прибавив, что в течение всей своей маленькой
жизни никогда еще никого не надула. Мы возвратились в ту же
комнату. Я не мог удержаться, чтобы не сказать ей, какая она
хорошенькая, на что она ответила скромно: "Tu es bien gentil de
dire cа", - а потом, заметив то, что я заметил сам в зеркале,
отражавшем наш тесный Эдем, а именно: ужасную гримасу нежности,
искривившую мне рот, исполнительная Моника (о, она несомненно
была в свое время нимфеткой!) захотела узнать, не стереть ли ей,
avant qu'on se couche, слой краски с губ на случай, если захочу
поцеловать ее. Конечно, захочу. С нею я дал себе волю в большей
степени, чем с какой-либо другой молодой гетерой, и в ту ночь
мое последнее впечатление от Моники и ее длинных ресниц отзывает
чем-то веселым, чего нет в других воспоминаниях, связанных с
моей унизительной, убогой и угрюмой половой жизнью. Вид у нее
был необыкновенно довольный, когда я дал ей пятьдесят франков
сверх уговора, после чего она засеменила в ночную апрельскую
морось с тяжелым Гумбертом, валившим следом за ее узкой спиной.
Остановившись перед витриной, она произнесла с большим смаком:
"Je vais m'acheter des bas!" - и не дай мне Бог когда-либо
забыть маленький лопающийся звук детских губ этой парижаночки на
слове "bas", произнесенном ею так сочно, что "а" чуть не
превратилось в краткое бойкое "о".
Следующее наше свидание состоялось на друг