де судьбы - но, как бы то ни было, вскоре после этого я
решил жениться. Мне пришло в голову, что ровная жизнь, домашний
стол, все условности брачного быта, профилактическая
однообразность постельной деятельности и - как знать - будущий
рост некоторых нравственных ценностей, некоторых чисто духовных
эрзацев, могли бы помочь мне - если не отделаться от порочных и
опасных позывов, то по крайней мере мирно с ними справляться.
Небольшое имущество, доставшееся мне после кончины отца (ничего
особенного - "Мирану" он давно продал) в придачу к моей
поразительной, хоть и несколько брутальной, мужской красоте,
позволило мне со спокойной уверенностью пуститься на
соответствующие поиски. Хорошенько осмотревшись, я остановил
свой выбор на дочери польского доктора: добряк лечил меня от
сердечных перебоев и припадков головокружения. Иногда мы с ним
играли в шахматы; его дочь смотрела на меня из-за мольберта и
мной одолженные ей глаза или костяшки рук вставляла в ту
кубистическую чепуху, которую тогдашние образованные барышни
писали вместо персиков и овечек. Позволю себе повторить тихо, но
внушительно: я был, и еще остался, невзирая на свои бедствия,
исключительным красавцем, со сдержанными движениями, с мягкими
темными волосами и как бы пасмурной, но тем более
привлекательной осанкой большого тела. При такой мужественности
часто случается, что в удобопоказуемых чертах субъекта
отражается что-то хмурое и воспаленное, относящееся до того, что
ему приходится скрывать. Так было и со мной. Увы, я отлично
знал, что мне стоит только прищелкнуть пальцами, чтобы получить
любую взрослую особу, избранную мной; я даже привык оказывать
женщинам не слишком много внимания, боясь именно того, что та
или другая плюхнется, как налитой соком плод, ко мне на холодное
лоно. Если бы я был, что называется, "средним французом", охочим
до разряженных дам, я легко бы нашел между обезумелыми
красавицами, плескавшими в мою угрюмую скалу, существо
значительно более пленительное, чем моя Валерия. Но в этом
выборе я руководился соображениями, которые по существу
сводились - как я слишком поздно понял - к жалкому компромису. И
все это только показывает, как ужасно глуп был бедный Гумберт в
любовных делах.
8
Хоть я говорил себе, что мне всего лишь нужно сублимированное
pot-au-feu и живые ножны, однако то, что мне нравилось в
Валерии, это была ее имперсонация маленькой девочки. Она
прикидывалась малюткой не потому, что раскусила мою тайну: таков
был просто ее собственный стиль - и я попался. На самом деле
этой девочке было по крайней мере под тридцать (никогда я не мог
установить ее точный возраст, ибо даже ее паспорт лгал), и она
давно уже рассталась со своей девственностью при
обстоятельствах, менявшихся по настроению ее памяти. Я же, со
своей стороны, был наивен, как только может быть наивен человек
с сексуальным изъяном. Она казалась какой-то пушистой и резвой,
одевалась 6 la gamine, щедро показывала гладкие ноги, умела
подчеркнуть белизну подъема ступни черным бархатом туфельки, и
надувала губки, и переливалась ямочками, и кружилась в
тирольской юбке, и встряхивала короткими белокурыми волосами
самым что ни на есть трафаретным образом.
После краткого обряда в ратуше я привез ее на новую квартиру
и
решил жениться. Мне пришло в голову, что ровная жизнь, домашний
стол, все условности брачного быта, профилактическая
однообразность постельной деятельности и - как знать - будущий
рост некоторых нравственных ценностей, некоторых чисто духовных
эрзацев, могли бы помочь мне - если не отделаться от порочных и
опасных позывов, то по крайней мере мирно с ними справляться.
Небольшое имущество, доставшееся мне после кончины отца (ничего
особенного - "Мирану" он давно продал) в придачу к моей
поразительной, хоть и несколько брутальной, мужской красоте,
позволило мне со спокойной уверенностью пуститься на
соответствующие поиски. Хорошенько осмотревшись, я остановил
свой выбор на дочери польского доктора: добряк лечил меня от
сердечных перебоев и припадков головокружения. Иногда мы с ним
играли в шахматы; его дочь смотрела на меня из-за мольберта и
мной одолженные ей глаза или костяшки рук вставляла в ту
кубистическую чепуху, которую тогдашние образованные барышни
писали вместо персиков и овечек. Позволю себе повторить тихо, но
внушительно: я был, и еще остался, невзирая на свои бедствия,
исключительным красавцем, со сдержанными движениями, с мягкими
темными волосами и как бы пасмурной, но тем более
привлекательной осанкой большого тела. При такой мужественности
часто случается, что в удобопоказуемых чертах субъекта
отражается что-то хмурое и воспаленное, относящееся до того, что
ему приходится скрывать. Так было и со мной. Увы, я отлично
знал, что мне стоит только прищелкнуть пальцами, чтобы получить
любую взрослую особу, избранную мной; я даже привык оказывать
женщинам не слишком много внимания, боясь именно того, что та
или другая плюхнется, как налитой соком плод, ко мне на холодное
лоно. Если бы я был, что называется, "средним французом", охочим
до разряженных дам, я легко бы нашел между обезумелыми
красавицами, плескавшими в мою угрюмую скалу, существо
значительно более пленительное, чем моя Валерия. Но в этом
выборе я руководился соображениями, которые по существу
сводились - как я слишком поздно понял - к жалкому компромису. И
все это только показывает, как ужасно глуп был бедный Гумберт в
любовных делах.
8
Хоть я говорил себе, что мне всего лишь нужно сублимированное
pot-au-feu и живые ножны, однако то, что мне нравилось в
Валерии, это была ее имперсонация маленькой девочки. Она
прикидывалась малюткой не потому, что раскусила мою тайну: таков
был просто ее собственный стиль - и я попался. На самом деле
этой девочке было по крайней мере под тридцать (никогда я не мог
установить ее точный возраст, ибо даже ее паспорт лгал), и она
давно уже рассталась со своей девственностью при
обстоятельствах, менявшихся по настроению ее памяти. Я же, со
своей стороны, был наивен, как только может быть наивен человек
с сексуальным изъяном. Она казалась какой-то пушистой и резвой,
одевалась 6 la gamine, щедро показывала гладкие ноги, умела
подчеркнуть белизну подъема ступни черным бархатом туфельки, и
надувала губки, и переливалась ямочками, и кружилась в
тирольской юбке, и встряхивала короткими белокурыми волосами
самым что ни на есть трафаретным образом.
После краткого обряда в ратуше я привез ее на новую квартиру
и