оторый был, впрочем, совершенно небрежным и благодушным) и,
будучи до смешного застенчивой, ужасно смутилась, закатывая
глаза, и прижимая тыл руки к щеке, и одергивая платьице, и
наконец повернулась ко мне худыми подвижными лопатками, нарочито
разговаривая со своей коровистой мамашей.
Я покинул шумный холл и вышел наружу; некоторое время я
стоял на белых ступенях, глядя на карусель белесых ночных
мотыльков, вертевшихся вокруг фонаря в набухшей сыростью черноте
зыбкой беспокойной ночи, и думал: все, что сделаю, все, что
посмею сделать, будет, в сущности, такая малость... Вдруг я
почуял в сумраке, невдалеке от меня, чье-то присутствие: кто-то
сидел в одном из кресел между колоннами перрона. Я, собственно,
не мог его различить в темноте, но его выдал винтовой скрежет
открываемой фляжки, за которым последовало скромное булькание,
завершившееся звуком мирного завинчивания. Я уже собирался
отойти, когда ко мне обратился незнакомый голос:
"Как же ты ее достал?"
"Простите?"
"Говорю: дождь перестал".
"Да, кажется".
"Я где-то видал эту девочку".
"Она моя дочь".
"Врешь - не дочь".
"Простите?"
"Я говорю: роскошная ночь. Где ее мать?"
"Умерла".
"Вот оно что. Жаль. Скажите, почему бы нам не пообедать
завтра втроем? К тому времени вся эта сволочь разъедется".
"Я с ней тоже уеду. Спокойной ночи".
"Жаль. Я здорово пьян. Спокойной ночи. Этой вашей девочке
нужно много сна. Сон - роза, как говорят в Персии. Хотите
папиросу?"
"Спасибо, сейчас не хочу".
Он чиркнул спичкой, но оттого, что он был пьян, или
оттого, что пьян был ветер, пламя осветило не его, а какоro-то
глубокого старца (одного из тех, кто проводит остаток жизни в
таких старых гостиницах) и его белую качалку. Никто ничего не
сказал, и темнота вернулась на прежнее место. Затем я услышал,
как гостиничный старожил раскашлялся и с могильной гулкостью
отхаркнулся.
Я покинул веранду. В общем прошло уже полчаса. Напрасно я
не попросил у него глотка виски. Напржкение начинало
сказываться. Если скрипичная струна может страдать, я стрщал,
как струна. Однако было бы неприлично показать, что спешу. Пока
я пробирался сквозь созвездие людей, застывших в одном из углов
холла, ослепительно блеснул магний - и осклабившийся пастор
Браток, две дамы патронессы с приколотыми на груди неизбежными
орхидеями, девочка в белом платьице и, по всей вероятности,
оскаленные зубы Гумберта Гумберта, протискивающегося боком между
зачарованным священником и этой девочкой, казавшейся малолетней
невестой, были тут же увековечены, - поскольку бумага и текст
маленькой провинциальной газеты могут считаться вековечными. У
лифта стояла другая щебечущы кучка. Я опять предпочел лестницу.
Номер 342 находился около другой, наружной лестницы для спасения
на случай пожара. Можно было еще спастись - но ключ повернулся в
замке, и я уже входил в комнату.
29
Дверь освещенной ванной была приоткрыта; кроме того, сквозь
жалюзи пробивался скелетообразным узором свет наружных фонарей;
эти скрещивающиеся лучи проникали в темноту спальни и позволяли
разобраться в следующем положении.
Одетая в одну из своих старых ночных сорочек, моя Лолита
лежала на боку, спиной ко мне, посредине двуспальной постели. Ее
сквозящее через легкую ткань тело и
будучи до смешного застенчивой, ужасно смутилась, закатывая
глаза, и прижимая тыл руки к щеке, и одергивая платьице, и
наконец повернулась ко мне худыми подвижными лопатками, нарочито
разговаривая со своей коровистой мамашей.
Я покинул шумный холл и вышел наружу; некоторое время я
стоял на белых ступенях, глядя на карусель белесых ночных
мотыльков, вертевшихся вокруг фонаря в набухшей сыростью черноте
зыбкой беспокойной ночи, и думал: все, что сделаю, все, что
посмею сделать, будет, в сущности, такая малость... Вдруг я
почуял в сумраке, невдалеке от меня, чье-то присутствие: кто-то
сидел в одном из кресел между колоннами перрона. Я, собственно,
не мог его различить в темноте, но его выдал винтовой скрежет
открываемой фляжки, за которым последовало скромное булькание,
завершившееся звуком мирного завинчивания. Я уже собирался
отойти, когда ко мне обратился незнакомый голос:
"Как же ты ее достал?"
"Простите?"
"Говорю: дождь перестал".
"Да, кажется".
"Я где-то видал эту девочку".
"Она моя дочь".
"Врешь - не дочь".
"Простите?"
"Я говорю: роскошная ночь. Где ее мать?"
"Умерла".
"Вот оно что. Жаль. Скажите, почему бы нам не пообедать
завтра втроем? К тому времени вся эта сволочь разъедется".
"Я с ней тоже уеду. Спокойной ночи".
"Жаль. Я здорово пьян. Спокойной ночи. Этой вашей девочке
нужно много сна. Сон - роза, как говорят в Персии. Хотите
папиросу?"
"Спасибо, сейчас не хочу".
Он чиркнул спичкой, но оттого, что он был пьян, или
оттого, что пьян был ветер, пламя осветило не его, а какоro-то
глубокого старца (одного из тех, кто проводит остаток жизни в
таких старых гостиницах) и его белую качалку. Никто ничего не
сказал, и темнота вернулась на прежнее место. Затем я услышал,
как гостиничный старожил раскашлялся и с могильной гулкостью
отхаркнулся.
Я покинул веранду. В общем прошло уже полчаса. Напрасно я
не попросил у него глотка виски. Напржкение начинало
сказываться. Если скрипичная струна может страдать, я стрщал,
как струна. Однако было бы неприлично показать, что спешу. Пока
я пробирался сквозь созвездие людей, застывших в одном из углов
холла, ослепительно блеснул магний - и осклабившийся пастор
Браток, две дамы патронессы с приколотыми на груди неизбежными
орхидеями, девочка в белом платьице и, по всей вероятности,
оскаленные зубы Гумберта Гумберта, протискивающегося боком между
зачарованным священником и этой девочкой, казавшейся малолетней
невестой, были тут же увековечены, - поскольку бумага и текст
маленькой провинциальной газеты могут считаться вековечными. У
лифта стояла другая щебечущы кучка. Я опять предпочел лестницу.
Номер 342 находился около другой, наружной лестницы для спасения
на случай пожара. Можно было еще спастись - но ключ повернулся в
замке, и я уже входил в комнату.
29
Дверь освещенной ванной была приоткрыта; кроме того, сквозь
жалюзи пробивался скелетообразным узором свет наружных фонарей;
эти скрещивающиеся лучи проникали в темноту спальни и позволяли
разобраться в следующем положении.
Одетая в одну из своих старых ночных сорочек, моя Лолита
лежала на боку, спиной ко мне, посредине двуспальной постели. Ее
сквозящее через легкую ткань тело и