учать, он бы наполнил эту
буржуазную гостиницу оглушительным ревом. И единственное, о чем
жалею сегодня, это что я не оставил молча у швейцара ключ 342-ой
и не покинул в ту же ночь город, страну, материк, полушарие и
весь земной шар.
Позвольте объяснить. Меня не слишком смутили ее покаянные
иносказания. Я все еще был твердо намерен придерживаться решения
щадить ее чистоту, работая лишь под покровом ночи над совершенно
усыпленной наркозом голенькой крошкой. "Сдержанность и
благоговение" - вот был мой всегдашний девиз. Я намерен был
придерживаться его, даже если бы эту чистоту (между прочим,
основательно развенчанную современной наукой) слегка подпортило
какое-нибудь ребячье эротическое переживание (по всей
вероятности, гомосексуального порядка) в этом ее мерзостном
лагере. Конечно, в силу старомодных европейских навыков я,
Жан-Жак Гумберт, принял на веру, когда впервые ее увидел, два с
половиной месяца тому назад, что она так непорочна, как
полагается по шаблону быть "нормальному ребенку" с самой той
поры, когда кончился незабвенный античный мир с его
увлекательными нравами. В нашу просвещенную эру мы не окружены
маленькими рабами, нежными цветочками, которые можно сорвать в
предбаннике, как делалось во дни Рима; и мы не следуем примеру
величавого Востока в еще более изнеженные времена и не ласкаем
спереди и сзади услужливых детей, между бараниной и розовым
шербетом. Все дело в том, что старое звено, соединявшее взрослый
мир с миром детским, теперь оказалось разъятым новыми обычаями и
законами. Хоть я и интересовался одно время психиатрией и
общественным призрением, я в сущности почти ничего не знал о
детях. Ведь все-таки Лолите было только двенадцать лет, и какие
бы я поправки ни делал на среду и эпоху (даже принимая во
внимание разнузданность американских детей школьного возраста),
мне казалось, что развратные игры между этими резвыми
подростками происходят все-таки позже, да и в другой обстановке.
Посему (подбираю опять нить моего рассуждения) моралист во мне
обходил вопрос, цепляясь за условные понятия о том, что собой
представляют двенадцатилетние девочки. Детский психиатр во мне
(шарлатан, как большинство из них, но это сейчас неважно)
пережевывал новофрейдистский гуляш и воображал мечтательную и
экзальтированную Лолиту в "латентной" фазе девичества. Наконец,
сексуалист во мне (огромное и безумное чудовище) ничего бы не
имел против наличия некоторой порочности в своей жертве. Но
где-то по ту сторону беснующегося счастья совещались растерянные
тени - и как я жалею, что им не внял! Человеческие существа,
слушайте. Я должен был понять, что Лолита уже оказалась чем-то
совершенно отличным от невинной Аннабеллы и что нимфическое зло,
дышащее через каждую пору завороженной девочки, которую я
готовил для тайного услаждения, сделает тайну несбыточной и
услаждение - смертельным. Я должен был знать (по знакам, которые
мне подавало чтото внутри Лолиты, - настоящая детская Лолита или
некий изможденный ангел за ее спиной), что ничего, кроме
терзания и ужаса, не принесет ожидаемое блаженство. О, крылатые
господа присяжные!
Она моя, моя, ключ в кулаке, кулак в кармане, она моя.
Путем заклинаний и вычислений, которым я посвятил столько
бессонниц, я постепенно убрал всю лишнюю муть и, накладывая слой
за
буржуазную гостиницу оглушительным ревом. И единственное, о чем
жалею сегодня, это что я не оставил молча у швейцара ключ 342-ой
и не покинул в ту же ночь город, страну, материк, полушарие и
весь земной шар.
Позвольте объяснить. Меня не слишком смутили ее покаянные
иносказания. Я все еще был твердо намерен придерживаться решения
щадить ее чистоту, работая лишь под покровом ночи над совершенно
усыпленной наркозом голенькой крошкой. "Сдержанность и
благоговение" - вот был мой всегдашний девиз. Я намерен был
придерживаться его, даже если бы эту чистоту (между прочим,
основательно развенчанную современной наукой) слегка подпортило
какое-нибудь ребячье эротическое переживание (по всей
вероятности, гомосексуального порядка) в этом ее мерзостном
лагере. Конечно, в силу старомодных европейских навыков я,
Жан-Жак Гумберт, принял на веру, когда впервые ее увидел, два с
половиной месяца тому назад, что она так непорочна, как
полагается по шаблону быть "нормальному ребенку" с самой той
поры, когда кончился незабвенный античный мир с его
увлекательными нравами. В нашу просвещенную эру мы не окружены
маленькими рабами, нежными цветочками, которые можно сорвать в
предбаннике, как делалось во дни Рима; и мы не следуем примеру
величавого Востока в еще более изнеженные времена и не ласкаем
спереди и сзади услужливых детей, между бараниной и розовым
шербетом. Все дело в том, что старое звено, соединявшее взрослый
мир с миром детским, теперь оказалось разъятым новыми обычаями и
законами. Хоть я и интересовался одно время психиатрией и
общественным призрением, я в сущности почти ничего не знал о
детях. Ведь все-таки Лолите было только двенадцать лет, и какие
бы я поправки ни делал на среду и эпоху (даже принимая во
внимание разнузданность американских детей школьного возраста),
мне казалось, что развратные игры между этими резвыми
подростками происходят все-таки позже, да и в другой обстановке.
Посему (подбираю опять нить моего рассуждения) моралист во мне
обходил вопрос, цепляясь за условные понятия о том, что собой
представляют двенадцатилетние девочки. Детский психиатр во мне
(шарлатан, как большинство из них, но это сейчас неважно)
пережевывал новофрейдистский гуляш и воображал мечтательную и
экзальтированную Лолиту в "латентной" фазе девичества. Наконец,
сексуалист во мне (огромное и безумное чудовище) ничего бы не
имел против наличия некоторой порочности в своей жертве. Но
где-то по ту сторону беснующегося счастья совещались растерянные
тени - и как я жалею, что им не внял! Человеческие существа,
слушайте. Я должен был понять, что Лолита уже оказалась чем-то
совершенно отличным от невинной Аннабеллы и что нимфическое зло,
дышащее через каждую пору завороженной девочки, которую я
готовил для тайного услаждения, сделает тайну несбыточной и
услаждение - смертельным. Я должен был знать (по знакам, которые
мне подавало чтото внутри Лолиты, - настоящая детская Лолита или
некий изможденный ангел за ее спиной), что ничего, кроме
терзания и ужаса, не принесет ожидаемое блаженство. О, крылатые
господа присяжные!
Она моя, моя, ключ в кулаке, кулак в кармане, она моя.
Путем заклинаний и вычислений, которым я посвятил столько
бессонниц, я постепенно убрал всю лишнюю муть и, накладывая слой
за