личных зачарованных положениях, на разных
частях как бы плавучей мебели, моя невозможная дочь подняла
голову и отчетливыми тоном объявила, что тоже хочет пить.
Теневою рукой она взяла у меня упругий и холодный бумажный
стаканчик и, направив на его край длинные свои ресницы, залпом
выпила содержимое; после чего младенческим движением,
исполненным большей прелести, чем сладострастнейшая ласка,
маленькая Лолита вытерла губы о мое плечо. Она откинулась на
свою подушку (мою я изъял, пока она пила) и немедленно опять
заснула.
Я не посмел предложить ей вторую порцию снотворного, да и
не расставался еще с надеждой, что первая в конце концов упрочит
ее сон. Я все подступал к ней, готовый к любому огорчению; знал,
что лучше ждать, но ждать был не в силах. Моя подушка пахла ее
волосами. Я пододвигался к моей мерцающей голубке,
останавливаясь и втягиваясь всякий раз, что она, казалось,
шевелилась или собиралась шевельнуться. Ветерок из Страны Чудес
уже стал влиять на мои мысли; они казались выделенными курсивом,
как если бы поверхность, отражавшы их, зыблилась от этого
призрачного дуновения. Временами мое сознание не в ту сторону
загибалось, мое ползком перемещавшееся тело попадало в сферу сна
и опять из него выползало; а раза два я ловил себя на том, что
невольно начинаю издавать меланхоличный храп. Туман нежности
обволакивал горы тоски. Иногда мне сдавалось, что зачарованная
добыча готова на полпути встретить зачарованного ловца; что ее
бедро добровольно подвигается ко мне сквозь сыпучий песок
далекого, баснословного побережья; но эта дымка с ямочкой вдруг
вздрагивала, и я понимал, что Лолита дальше от меня, чем
когда-либо.
Я тут задерживаюсь так долго на содроганиях и подкрадываниях
той давно минувшей ночи, потому что намерен доказать, что я
никогда не был и никогда не мог быть брутальным мерзавцем.
Нежная мечтательная область, по которой я брел, была наследием
поэтов, а не притоном разбойников. Кабы я добрался до цели, мой
восторг был бы весь нега: он бы свелся к внутреннему сгоранию,
влажный жар которого она едва бы ощутила, даже если бы не спала.
Однако я еще надеялся, что ее постепенно охватит такое полное
оцепенение, что мне удастся насладиться не только одним
мерцанием ее наготы. Так, между пробными приближениями и
смешением чувств, преображавшим ее то в глазчатое собрание
лунных бликов, то в пушистый, цветущий куст, мне снилось, что я
не сплю, снилось, что таюсь в засаде.
Настало некоторое затишье перед утром в бессонной Жизни
гостиницы. Затем, около четырех, коридорный клозет хлынул
каскадом и стукнула дверь. В самом начале Шестого часа начал
доходить в нескольких, так сказать, Выпусках звучный монолог,
происходивший на каком-то внутреннем дворе или на автомобильной
стоянке. Это, собственно был не монолог, ибо говоривший
останавливался каждые несколько секунд для того, чтобы выслушать
подразумеваемого собеседника, чей голос не достигал Меня,
вследствие чего никакого настоящего смысла нельзя было извлечь
из слышимой половины беседы. Ее будничные интонации, однако,
расчистили путь рассвету, и комната уже наполнилась
сиренево-серой мутью, когда несколько трудолюбивых уборных стали
действовать одна за другой и гремящий, воющий лифт стал ходить
вверх и вниз; несколько ми
частях как бы плавучей мебели, моя невозможная дочь подняла
голову и отчетливыми тоном объявила, что тоже хочет пить.
Теневою рукой она взяла у меня упругий и холодный бумажный
стаканчик и, направив на его край длинные свои ресницы, залпом
выпила содержимое; после чего младенческим движением,
исполненным большей прелести, чем сладострастнейшая ласка,
маленькая Лолита вытерла губы о мое плечо. Она откинулась на
свою подушку (мою я изъял, пока она пила) и немедленно опять
заснула.
Я не посмел предложить ей вторую порцию снотворного, да и
не расставался еще с надеждой, что первая в конце концов упрочит
ее сон. Я все подступал к ней, готовый к любому огорчению; знал,
что лучше ждать, но ждать был не в силах. Моя подушка пахла ее
волосами. Я пододвигался к моей мерцающей голубке,
останавливаясь и втягиваясь всякий раз, что она, казалось,
шевелилась или собиралась шевельнуться. Ветерок из Страны Чудес
уже стал влиять на мои мысли; они казались выделенными курсивом,
как если бы поверхность, отражавшы их, зыблилась от этого
призрачного дуновения. Временами мое сознание не в ту сторону
загибалось, мое ползком перемещавшееся тело попадало в сферу сна
и опять из него выползало; а раза два я ловил себя на том, что
невольно начинаю издавать меланхоличный храп. Туман нежности
обволакивал горы тоски. Иногда мне сдавалось, что зачарованная
добыча готова на полпути встретить зачарованного ловца; что ее
бедро добровольно подвигается ко мне сквозь сыпучий песок
далекого, баснословного побережья; но эта дымка с ямочкой вдруг
вздрагивала, и я понимал, что Лолита дальше от меня, чем
когда-либо.
Я тут задерживаюсь так долго на содроганиях и подкрадываниях
той давно минувшей ночи, потому что намерен доказать, что я
никогда не был и никогда не мог быть брутальным мерзавцем.
Нежная мечтательная область, по которой я брел, была наследием
поэтов, а не притоном разбойников. Кабы я добрался до цели, мой
восторг был бы весь нега: он бы свелся к внутреннему сгоранию,
влажный жар которого она едва бы ощутила, даже если бы не спала.
Однако я еще надеялся, что ее постепенно охватит такое полное
оцепенение, что мне удастся насладиться не только одним
мерцанием ее наготы. Так, между пробными приближениями и
смешением чувств, преображавшим ее то в глазчатое собрание
лунных бликов, то в пушистый, цветущий куст, мне снилось, что я
не сплю, снилось, что таюсь в засаде.
Настало некоторое затишье перед утром в бессонной Жизни
гостиницы. Затем, около четырех, коридорный клозет хлынул
каскадом и стукнула дверь. В самом начале Шестого часа начал
доходить в нескольких, так сказать, Выпусках звучный монолог,
происходивший на каком-то внутреннем дворе или на автомобильной
стоянке. Это, собственно был не монолог, ибо говоривший
останавливался каждые несколько секунд для того, чтобы выслушать
подразумеваемого собеседника, чей голос не достигал Меня,
вследствие чего никакого настоящего смысла нельзя было извлечь
из слышимой половины беседы. Ее будничные интонации, однако,
расчистили путь рассвету, и комната уже наполнилась
сиренево-серой мутью, когда несколько трудолюбивых уборных стали
действовать одна за другой и гремящий, воющий лифт стал ходить
вверх и вниз; несколько ми