слоем прозрачные краски, довел их до законченной картины. На
этой картине она являлась мне обнаженной - ничего на ней не
было, кроме одного носочка да браслета с брелоками; она лежала,
раскинувшись, там, где ее свалило мое волшебное снадобье; в
одной ручке была еще зажата бархатная ленточка, снятая с волос;
ее прянично-коричневое тело, с белым негативом коротенького
купального трико, отпечатанным на загаре, показывало мне свои
бледные молодые сосцы; в розовом свете лампы шелковисто блестел
первый пух на толстеньком холмике. Огромный ключ со смуглым
ореховым привеском был у меня в кармане.
Я бродил по различным залам, озаренный снутри, сумрачный
снаружи: ведь лицо вожделения всегда сумрачно; вожделение
никогда не бывает совершенно уверенным - даже и тогда, когда
нежная жертва заперта у тебя в крепости - что какой-нибудь
дьявол-конкурент или влиятельный божок не норовит отменить
приготовленный для тебя праздник. Выражаясь вседневным языком,
надо было выпить, но бара не оказалось в этой старой почтенной
гостинице, полной запревших филистеров и стилизованных вещей.
Меня отнесло в мужскую уборную. Покидавший ее посетитель в
клерикально-черном костюме, с душой, comme on dit, нараспашку,
проверяя гульфик (жест, который венский мудрец объясняет
желанием посмотреть, все ли взято), спросил меня, как мне
понравилась лекция пастора Пара, и посмотрел с недоумением,
когда я (Сигизмунд Второй) сказал, что Пар - парень на ять,
после чего я смял в комочек бумажную салфеточку, которой вытирал
кончики пальцев - они у меня весьма чувствительные - и, ловко
метнув его в приготовленный для этого ресептакль, выплыл в холл.
Удобно опершись обоими локтями на край конторки, я спросил у
мистера Ваткинса, совершенно ли он уверен, что моя жена не
телефонировала; и как насчет койки? Койкинс отвечал, что нет, не
звонила (покойница, разумеется, звонить не могла) и что если мы
останемся, покойку поставят завтра. Из большого многолюдного
помещения с надписью над дверью "Охотничий Зал" доносился гул
многих голосов, обсуждавших не то садоводство, не то бессмертие
души. Другая комната, под названием "Малиновая", вся облитая
светом, со сверкающими столиками и одним длинным столом с морсом
и бисквитами, была еще пуста, ежели не считать отессы (увядшей
женщины с характерной для отесс стеклянистой улыбкой и
Шарлоттиной манерой говорить), которая, вся струясь, подошла ко
мне и осведомилась, не господин Браток ли я, потому что, если
так, мисс Борода меня как раз искала. "Вот уж имя для женщины",
заметил я и не спеша вышел.
Приливала и отливала моя радужная кровь. Я решил ждать до
половины десятого. Вернувшись в холл, я застал там перемену:
некоторое число лиц, в цветистом шелку или черном сукне,
образовало отдельные небольшие группы, и эльф случая потешил мой
взгляд прелестным ребенком Лолитиных лет, в платье Лолитиного
фасона, но белом, и с белой ленточкой, придерживавшей ее черные
волосы. Она не была особенно хорошенькая, но она была нимфетка,
и ее голые, бледно-фарфоровые ноги и лилейная шея образовали на
одно незабвенное мгновение чрезвычайно приятную антифонию (если
можно выразить музыкальным термином ощущение в спинном мозгу) к
моей жажде Лолиты, румяной и загорелой, возбужденной и
оскверненной. Бледненькая девочка почувствовала мой взгляд
(к
этой картине она являлась мне обнаженной - ничего на ней не
было, кроме одного носочка да браслета с брелоками; она лежала,
раскинувшись, там, где ее свалило мое волшебное снадобье; в
одной ручке была еще зажата бархатная ленточка, снятая с волос;
ее прянично-коричневое тело, с белым негативом коротенького
купального трико, отпечатанным на загаре, показывало мне свои
бледные молодые сосцы; в розовом свете лампы шелковисто блестел
первый пух на толстеньком холмике. Огромный ключ со смуглым
ореховым привеском был у меня в кармане.
Я бродил по различным залам, озаренный снутри, сумрачный
снаружи: ведь лицо вожделения всегда сумрачно; вожделение
никогда не бывает совершенно уверенным - даже и тогда, когда
нежная жертва заперта у тебя в крепости - что какой-нибудь
дьявол-конкурент или влиятельный божок не норовит отменить
приготовленный для тебя праздник. Выражаясь вседневным языком,
надо было выпить, но бара не оказалось в этой старой почтенной
гостинице, полной запревших филистеров и стилизованных вещей.
Меня отнесло в мужскую уборную. Покидавший ее посетитель в
клерикально-черном костюме, с душой, comme on dit, нараспашку,
проверяя гульфик (жест, который венский мудрец объясняет
желанием посмотреть, все ли взято), спросил меня, как мне
понравилась лекция пастора Пара, и посмотрел с недоумением,
когда я (Сигизмунд Второй) сказал, что Пар - парень на ять,
после чего я смял в комочек бумажную салфеточку, которой вытирал
кончики пальцев - они у меня весьма чувствительные - и, ловко
метнув его в приготовленный для этого ресептакль, выплыл в холл.
Удобно опершись обоими локтями на край конторки, я спросил у
мистера Ваткинса, совершенно ли он уверен, что моя жена не
телефонировала; и как насчет койки? Койкинс отвечал, что нет, не
звонила (покойница, разумеется, звонить не могла) и что если мы
останемся, покойку поставят завтра. Из большого многолюдного
помещения с надписью над дверью "Охотничий Зал" доносился гул
многих голосов, обсуждавших не то садоводство, не то бессмертие
души. Другая комната, под названием "Малиновая", вся облитая
светом, со сверкающими столиками и одним длинным столом с морсом
и бисквитами, была еще пуста, ежели не считать отессы (увядшей
женщины с характерной для отесс стеклянистой улыбкой и
Шарлоттиной манерой говорить), которая, вся струясь, подошла ко
мне и осведомилась, не господин Браток ли я, потому что, если
так, мисс Борода меня как раз искала. "Вот уж имя для женщины",
заметил я и не спеша вышел.
Приливала и отливала моя радужная кровь. Я решил ждать до
половины десятого. Вернувшись в холл, я застал там перемену:
некоторое число лиц, в цветистом шелку или черном сукне,
образовало отдельные небольшие группы, и эльф случая потешил мой
взгляд прелестным ребенком Лолитиных лет, в платье Лолитиного
фасона, но белом, и с белой ленточкой, придерживавшей ее черные
волосы. Она не была особенно хорошенькая, но она была нимфетка,
и ее голые, бледно-фарфоровые ноги и лилейная шея образовали на
одно незабвенное мгновение чрезвычайно приятную антифонию (если
можно выразить музыкальным термином ощущение в спинном мозгу) к
моей жажде Лолиты, румяной и загорелой, возбужденной и
оскверненной. Бледненькая девочка почувствовала мой взгляд
(к