акормлю ее теми прежними таблетками,
от которых так основательно цепенела ее мать. Где они - в
переднем ящичке автомобиля или в большом саквояже? Может быть,
подождать часок и тогда опять попробовать подползти? Наука
нимфетолепсии - точная наука. Можно ровно в секунду, если
прижаться. На расстоянии в один миллиметр надо считать секунд
десять. Подождем.
Нет ничего на свете шумнее американской гостиницы, - причем
заметьте, наш отель считался тихим, уютным, старосветским,
домашним, с потугами на "изящность быта" и все такое. Дверной
стук лифта, раздававшийся в двадцати шагах к северо-востоку от
моего черепа, но ощущавшийся мною столь же остро, как если бы
эта железная дверца захлопывалась у меня в левом виске,
чередовался с лязгом и гулом разнообразных маневров машины и
длился далеко за полночь. Время от времени, сразу к востоку от
моего левого уха (а лежал я навзничь, не смея повернуть более
гнусную свою сторону по направленим дымчатого бедра моей
соложницы), коридор наполнялся до краев жизчерадостными,
звучными и нелепыми возгласами, оканчивавшимися залпом прощаний.
Когда это наконец прекратилось, заработал чей-то клозет к северу
от моего мозжечка. Это был мужественный, энергичный, басистый
кнозет, и им пользовалась большая семья. От его бурчания,
стремительных излияний и долгого послесловия - дрожала стена за
моим изголовием. Затем, в южном направлении от меня, кого-то
стало невероятно рвать - человек душу выкашливал вместе с
выпитым виски, и унитаз в его ванной, сразу за нашей,
обрушивался сущей Ниагарой. Когда же наконец все водопады
остановились и зачарованные. охотники уснули, бульвар под окном
моей бессонницы, на запад от моего бдения - благоустроенный,
величавый, подчеркнуто-неторговый, обсаженный развесистыми
деревьями, - выродился в презренный прогон для гигантских
грузовиков, грохотавших во мгле сырой и ветреной ночи.
А между тем, меньше чем в шести вершках от меня и моей
пылающей жизни находилась дымчатая Лолита! После долгого периода
неподвижного бодрствования я снова стал добираться до нее
щупальцами, и на этот раз скрип матраца не разбудил ее. Мне
удалось пододвинуть мою тяжкую, алчущую плоть так близко, что я
почуял на щеке, словно теплое дыхание, ауру ее обнаженного
плеча. Туг она приподнялась, охнула, затараторила с бредовой
быстротой что-то о лодках, дернула простыню и впала обратно в
свое темное, цветущее, молодое бесчувствие. Она заметалась в
этом обильном потоке сна, и одна голая рука, недавно коричневая,
теперь лунная, с размаху легла через мое лицо. Был миг, когда я
держал пленницу, но она высвободилась из моих едва наметившихся
объятий, причем сделала это не сознательно, не резко, не с
какой-либо личной неприязнью, а просто - с
безотносительно-жалобным бормотанием ребенка, требующего
полагающегося ему покоя. И все вернулось в прежнее состояние:
Лолита, повернутая изогнутым хребтом к Гумберту; Гумберт,
подложивший под голову руку и терзающийся вожделением и изжогой.
Последняя принудила меня пойти в ванную за глотком воды:
для меня это лучшее лекарство, не считая, быть может, молока с
редисками; и когда я снова вступил в диковинную,
бледно-полосатую темницу, где Лолитины старые и новые одежды
расположились в раз
от которых так основательно цепенела ее мать. Где они - в
переднем ящичке автомобиля или в большом саквояже? Может быть,
подождать часок и тогда опять попробовать подползти? Наука
нимфетолепсии - точная наука. Можно ровно в секунду, если
прижаться. На расстоянии в один миллиметр надо считать секунд
десять. Подождем.
Нет ничего на свете шумнее американской гостиницы, - причем
заметьте, наш отель считался тихим, уютным, старосветским,
домашним, с потугами на "изящность быта" и все такое. Дверной
стук лифта, раздававшийся в двадцати шагах к северо-востоку от
моего черепа, но ощущавшийся мною столь же остро, как если бы
эта железная дверца захлопывалась у меня в левом виске,
чередовался с лязгом и гулом разнообразных маневров машины и
длился далеко за полночь. Время от времени, сразу к востоку от
моего левого уха (а лежал я навзничь, не смея повернуть более
гнусную свою сторону по направленим дымчатого бедра моей
соложницы), коридор наполнялся до краев жизчерадостными,
звучными и нелепыми возгласами, оканчивавшимися залпом прощаний.
Когда это наконец прекратилось, заработал чей-то клозет к северу
от моего мозжечка. Это был мужественный, энергичный, басистый
кнозет, и им пользовалась большая семья. От его бурчания,
стремительных излияний и долгого послесловия - дрожала стена за
моим изголовием. Затем, в южном направлении от меня, кого-то
стало невероятно рвать - человек душу выкашливал вместе с
выпитым виски, и унитаз в его ванной, сразу за нашей,
обрушивался сущей Ниагарой. Когда же наконец все водопады
остановились и зачарованные. охотники уснули, бульвар под окном
моей бессонницы, на запад от моего бдения - благоустроенный,
величавый, подчеркнуто-неторговый, обсаженный развесистыми
деревьями, - выродился в презренный прогон для гигантских
грузовиков, грохотавших во мгле сырой и ветреной ночи.
А между тем, меньше чем в шести вершках от меня и моей
пылающей жизни находилась дымчатая Лолита! После долгого периода
неподвижного бодрствования я снова стал добираться до нее
щупальцами, и на этот раз скрип матраца не разбудил ее. Мне
удалось пододвинуть мою тяжкую, алчущую плоть так близко, что я
почуял на щеке, словно теплое дыхание, ауру ее обнаженного
плеча. Туг она приподнялась, охнула, затараторила с бредовой
быстротой что-то о лодках, дернула простыню и впала обратно в
свое темное, цветущее, молодое бесчувствие. Она заметалась в
этом обильном потоке сна, и одна голая рука, недавно коричневая,
теперь лунная, с размаху легла через мое лицо. Был миг, когда я
держал пленницу, но она высвободилась из моих едва наметившихся
объятий, причем сделала это не сознательно, не резко, не с
какой-либо личной неприязнью, а просто - с
безотносительно-жалобным бормотанием ребенка, требующего
полагающегося ему покоя. И все вернулось в прежнее состояние:
Лолита, повернутая изогнутым хребтом к Гумберту; Гумберт,
подложивший под голову руку и терзающийся вожделением и изжогой.
Последняя принудила меня пойти в ванную за глотком воды:
для меня это лучшее лекарство, не считая, быть может, молока с
редисками; и когда я снова вступил в диковинную,
бледно-полосатую темницу, где Лолитины старые и новые одежды
расположились в раз