сте, Лотточка была школьницей не менее соблазнительной, чем
теперь ее дочка, - и чем будет когда-нибудь дочка самой Лолиты.
Я заставил жену извлечь - из-под целой коллекции башмаков (у
покойного г-на Гейза была, как оказалось, чуть ли не
патологическая страсть к обуви) - тридцатилетний альбом, дабы я
мог посмотреть, как выглядела Лотта ребенком; и несмотря на
неправильность освещения и неуклюжесть одежд, мне удалось
разобрать первый неясный черновик Лолитиного очерка, ее ног,
маслачков, вздернутого носика. Лоттелита! Лолитхен!
Так, через изгороди времени, я запускал порочный взгляд в
чужие мутные оконца. И когда путем жалких, жарких,
наивно-похотливых ласок, она, эта женщина с царственными сосцами
и тяжелыми лядвиями, подготовляла меня к тому, чтобы я мог
наконец выполнить свою еженочную обязанность, то я и тут еще
пытался напасть на пахучий след нимфетки, несясь с припадочным
лаем сквозь подсед дремучего леса.
Просто не могу вам сказать, как кротка, как трогательна была
моя бедная супруга! За утренним кофе, в угнетающем уюте кухни, с
ее хромовым блеском, большим календарем (подарком кастрюльной
фирмы) и хорошеньким уголком для первого завтрака (отделанным
под стильный кафетерий, где Шарлотта и Гумберт будто бы
ворковали вдвоем в студенческие дни), она сидела в красном
капоте, облокотясь на пластиковую поверхность столика, подперев
щеку кулаком и уставившись на меня с невыносимой нежностью во
взгляде, пока я поглощал ветчину и яичницу. Хотя лицо Гумберта и
подергивалось от невралгии, в ее глазах оно соперничало с
солнечным светом и лиственными тенями, зыблющимися на белом
рефрижераторе. Мою мрачность, мое раздражение она принимала за
безмолвие любви. Мой небольшой доход в совокупности с ее еще
меньшими средствами производил на нее впечатление блистательного
состояния, и это не потому, что получавшейся суммы было теперь
достаточно для среднебуржуазных нужд, а потому что даже мои
деньги сверкали для нее волшебством моей мужественности, так что
она представляла себе наш общий текущий счет в виде одного из
тех бульваров на юге в полдень, с плотной тенью вдоль одной
стороны и гладким солнцем вдоль другой, и этак до самого конца
перспективы, где высятся розовые горы.
Пятидесятидневный срок нашего сожительства Шарлотта успела
набить многолетней деятельностью. Бедняжка занялась всякими
вещами, от которых ей приходилось прежде отказываться или
которые никогда особенно ее не интересовали, как будто (чтобы
продлить эту серию прустовских интонаций) тем самым, что я
женился.на матери любимого мною ребенка, я помог жене вернуть
себе в изобилии юность по доверенности. С самозабвением
пошлейшей "молодой хозяйки" она принялась "сублимировать
домашний очаг". Я наизусть знал каждую щель этого "очага" - знал
с тех пор как, сидя у себя за столом, я наносил на мысленную
карту Лолитин маршрут через весь дом; я душой давно породнился с
ним - с его неказистостью и неубранностью, и теперь прямо
чувствовал, как несчастный ежится в ужасном предвкушении ванны
из экрю и охры и табачно-рыжей замазки, которую Шарлотта
готовила ему. Она, слава Богу, до этого не дошла, но зато
потратила огромное количество энергии, моя шторы, наващивая
жалюзи, приобретая новые шторы и новые жалюзи, возвращая их
магазину,
теперь ее дочка, - и чем будет когда-нибудь дочка самой Лолиты.
Я заставил жену извлечь - из-под целой коллекции башмаков (у
покойного г-на Гейза была, как оказалось, чуть ли не
патологическая страсть к обуви) - тридцатилетний альбом, дабы я
мог посмотреть, как выглядела Лотта ребенком; и несмотря на
неправильность освещения и неуклюжесть одежд, мне удалось
разобрать первый неясный черновик Лолитиного очерка, ее ног,
маслачков, вздернутого носика. Лоттелита! Лолитхен!
Так, через изгороди времени, я запускал порочный взгляд в
чужие мутные оконца. И когда путем жалких, жарких,
наивно-похотливых ласок, она, эта женщина с царственными сосцами
и тяжелыми лядвиями, подготовляла меня к тому, чтобы я мог
наконец выполнить свою еженочную обязанность, то я и тут еще
пытался напасть на пахучий след нимфетки, несясь с припадочным
лаем сквозь подсед дремучего леса.
Просто не могу вам сказать, как кротка, как трогательна была
моя бедная супруга! За утренним кофе, в угнетающем уюте кухни, с
ее хромовым блеском, большим календарем (подарком кастрюльной
фирмы) и хорошеньким уголком для первого завтрака (отделанным
под стильный кафетерий, где Шарлотта и Гумберт будто бы
ворковали вдвоем в студенческие дни), она сидела в красном
капоте, облокотясь на пластиковую поверхность столика, подперев
щеку кулаком и уставившись на меня с невыносимой нежностью во
взгляде, пока я поглощал ветчину и яичницу. Хотя лицо Гумберта и
подергивалось от невралгии, в ее глазах оно соперничало с
солнечным светом и лиственными тенями, зыблющимися на белом
рефрижераторе. Мою мрачность, мое раздражение она принимала за
безмолвие любви. Мой небольшой доход в совокупности с ее еще
меньшими средствами производил на нее впечатление блистательного
состояния, и это не потому, что получавшейся суммы было теперь
достаточно для среднебуржуазных нужд, а потому что даже мои
деньги сверкали для нее волшебством моей мужественности, так что
она представляла себе наш общий текущий счет в виде одного из
тех бульваров на юге в полдень, с плотной тенью вдоль одной
стороны и гладким солнцем вдоль другой, и этак до самого конца
перспективы, где высятся розовые горы.
Пятидесятидневный срок нашего сожительства Шарлотта успела
набить многолетней деятельностью. Бедняжка занялась всякими
вещами, от которых ей приходилось прежде отказываться или
которые никогда особенно ее не интересовали, как будто (чтобы
продлить эту серию прустовских интонаций) тем самым, что я
женился.на матери любимого мною ребенка, я помог жене вернуть
себе в изобилии юность по доверенности. С самозабвением
пошлейшей "молодой хозяйки" она принялась "сублимировать
домашний очаг". Я наизусть знал каждую щель этого "очага" - знал
с тех пор как, сидя у себя за столом, я наносил на мысленную
карту Лолитин маршрут через весь дом; я душой давно породнился с
ним - с его неказистостью и неубранностью, и теперь прямо
чувствовал, как несчастный ежится в ужасном предвкушении ванны
из экрю и охры и табачно-рыжей замазки, которую Шарлотта
готовила ему. Она, слава Богу, до этого не дошла, но зато
потратила огромное количество энергии, моя шторы, наващивая
жалюзи, приобретая новые шторы и новые жалюзи, возвращая их
магазину,