ее сердца и вызвала издевательское
дребезжание моих змеиных гремушек. Тем, что она участвовала в
работе церковно-благотворительных кружков, и тем еще, что успела
перезнакомиться с наиболее задающимися мамашами Лолитиных
товарок, Шарлотта за полтора года изловчилась стать, если не
перворазрядным, то во всяком случае приемлемым членом местного
общества; но никогда еще не доводилось ей попасть в зту
восхитительную газетную рубрику, и попала она туда благодаря
мне, г-ну Эдгару Г. Гумберту (этого "Эдгара" я подкинул из
чистого ухарства), "писателю и исследователю". Репортер, брат
моего Мак-Ку, записывая это, спросил, что именно я написал.
Ответа моего не помню, но вышло у него так: "несколько трудов о
Верлене, Рэмбодлере и других поэтах". В интервью было также
отмечено, что мы с Шарлоттой были знакомы уже несколько лет и
что я приходился дальним родственником ее первому мужу. Я
намекнул, что у меня был с нею роман тринадцать лет тому назад,
но в газете этого не появилось. Шарлотте я сказал, что светскую
рубрику блестки опечаток только красят.
Будем продолжать сию любопытную повесть. Когда от меня
потребовалось пожать плоды моего повышения из жильцов в
сожители, испытал ли я лишь горечь и неохоту? Нет. Гумберт не
мог не признаться в легком зуде тщеславия, в едва уловимом
умилении, даже в некоем узоре изящного раскаяния, шедшем по
стали его заговорщического кинжала. Я бы никогда не подумал, что
довольно нелепая, хоть и довольно благообразная, г-жа Гейз, с ее
слепой верой в мудрость своей религии и своего книжного клуба,
ужимками дикции, жестким, холодным, презрительным отношением к
обольстительной, голорукой, пушистенькой двенадцатилетней
девочке - может обратиться в такое трогательное, беспомощное
существо, как только наложу на нее руки - что случилось на
пороге Лолитиной комнатки, в которую она отступала, прерывисто
бормоча: "нет, нет, пожалуйста, нет..."
Перемена пошла впрок ее внешности. Ее улыбка, бывшая до тех
пор столь искусственной, отныне сделалась сиянием совершенного
обожания, - сиянием, полным чего-то мягкого и влажного, в
котором я с изумлением различал сходство с обаятельным,
бессмысленным, потерянным взглядом Лолиты, упивающейся
какой-нибудь новой смесью сиропов в молочном баре или безмолвно
любующейся моими дорогими, всегда отлично выглаженными вещами.
Я, как зачарованный, наблюдал за лицом Шарлотты, когда она,
делясь родительскими треволнениями с другой дамой, делала
американскую гримасу женской резигнации (с закатыванием глаз и
свисанием одной стороны рта), более детский вариант которой я
видел, бывало, на лице у Лолиты. Мы выпивали что-нибудь - виски
или джину перед тем как лечь спать, и это помогало мне
воображать дочку, пока я ласкал мать. Вот - белый живот, в
котором моя нимфетка лежала свернутой рыбкой в 1934-ом году. Эти
тщательно подкрашенные волосы, такие для меня безжизненные на
ощупь и обоняние, приобретали иногда (при свете лампы, в
двуспальной постели с четырьмя колонками по углам) оттенок, если
не мягкость, Лолитиных локонов. Я все повторял себе, меж тем как
орудовал моей только что сфабрикованной, в натуральный рост
женой, что в биологическом смысле она собой представляет
максимально доступное мне приближение к Лолите; что в Лолитином
возра
дребезжание моих змеиных гремушек. Тем, что она участвовала в
работе церковно-благотворительных кружков, и тем еще, что успела
перезнакомиться с наиболее задающимися мамашами Лолитиных
товарок, Шарлотта за полтора года изловчилась стать, если не
перворазрядным, то во всяком случае приемлемым членом местного
общества; но никогда еще не доводилось ей попасть в зту
восхитительную газетную рубрику, и попала она туда благодаря
мне, г-ну Эдгару Г. Гумберту (этого "Эдгара" я подкинул из
чистого ухарства), "писателю и исследователю". Репортер, брат
моего Мак-Ку, записывая это, спросил, что именно я написал.
Ответа моего не помню, но вышло у него так: "несколько трудов о
Верлене, Рэмбодлере и других поэтах". В интервью было также
отмечено, что мы с Шарлоттой были знакомы уже несколько лет и
что я приходился дальним родственником ее первому мужу. Я
намекнул, что у меня был с нею роман тринадцать лет тому назад,
но в газете этого не появилось. Шарлотте я сказал, что светскую
рубрику блестки опечаток только красят.
Будем продолжать сию любопытную повесть. Когда от меня
потребовалось пожать плоды моего повышения из жильцов в
сожители, испытал ли я лишь горечь и неохоту? Нет. Гумберт не
мог не признаться в легком зуде тщеславия, в едва уловимом
умилении, даже в некоем узоре изящного раскаяния, шедшем по
стали его заговорщического кинжала. Я бы никогда не подумал, что
довольно нелепая, хоть и довольно благообразная, г-жа Гейз, с ее
слепой верой в мудрость своей религии и своего книжного клуба,
ужимками дикции, жестким, холодным, презрительным отношением к
обольстительной, голорукой, пушистенькой двенадцатилетней
девочке - может обратиться в такое трогательное, беспомощное
существо, как только наложу на нее руки - что случилось на
пороге Лолитиной комнатки, в которую она отступала, прерывисто
бормоча: "нет, нет, пожалуйста, нет..."
Перемена пошла впрок ее внешности. Ее улыбка, бывшая до тех
пор столь искусственной, отныне сделалась сиянием совершенного
обожания, - сиянием, полным чего-то мягкого и влажного, в
котором я с изумлением различал сходство с обаятельным,
бессмысленным, потерянным взглядом Лолиты, упивающейся
какой-нибудь новой смесью сиропов в молочном баре или безмолвно
любующейся моими дорогими, всегда отлично выглаженными вещами.
Я, как зачарованный, наблюдал за лицом Шарлотты, когда она,
делясь родительскими треволнениями с другой дамой, делала
американскую гримасу женской резигнации (с закатыванием глаз и
свисанием одной стороны рта), более детский вариант которой я
видел, бывало, на лице у Лолиты. Мы выпивали что-нибудь - виски
или джину перед тем как лечь спать, и это помогало мне
воображать дочку, пока я ласкал мать. Вот - белый живот, в
котором моя нимфетка лежала свернутой рыбкой в 1934-ом году. Эти
тщательно подкрашенные волосы, такие для меня безжизненные на
ощупь и обоняние, приобретали иногда (при свете лампы, в
двуспальной постели с четырьмя колонками по углам) оттенок, если
не мягкость, Лолитиных локонов. Я все повторял себе, меж тем как
орудовал моей только что сфабрикованной, в натуральный рост
женой, что в биологическом смысле она собой представляет
максимально доступное мне приближение к Лолите; что в Лолитином
возра