юбный
читатель должен теперь испытать.
Она, как я сказал, все еще говорила. Я наконец включился в
ее свободно полившуюся речь. Он, оказывается, был единственный
мужчина, которого она безумно любила. Позволь - а Дик? Ах, Дик -
чудный, полное супружеское счастье и все такое, но она не это
имела в виду. А я - я был, конечно, не в счет?
Некоторое время она смотрела на меня, будто только сейчас
осознав неслыханный и, пожалуй, довольно нудный, сложный и
никому не нужный факт, что сидевший рядом с ней сорокалетний,
чуждый всему, худой, нарядный, хрупкий, слабого здоровья
джентльмен в бархатном пиджаке когда-то знал и боготворил каждую
пору, каждый зачаточный волосок ее детского тела. В ее
бледно-серых глазах, за раскосыми стеклами незнакомых очков, наш
беднекький роман был на мгновение отражен, взвешен и отвергнут,
как скучный вечер в гостях, как в пасмурный день пикник, на
который явились только самые неинтересные люди, как надоевшее
упражнение, как корка засохшей грязи, приставшей к ее детству.
Я только-только успел судорожным движеньем убрать колено
из радиуса действия схематического тычка - одного из ее
новоприобретенных жестов.
Попросила меня не говорить глупостей. Что прошло, то
прошло. Признавала, что в общем я был хорошим отцом, - отдавая
мне долг хоть в этом. Продолжай, Долли Скиллер.
Знал ли я, например, что он был знаком с ее матерью? Что
он даже считался давним другом семьи? Что он приезжал к своему
дяде в Рамздэль - ах, очень давно - и выступал с лекцией в клубе
у мамы, и вдруг загреб ее и потащил ее, Долли, за голую руку к
себе на колени в присутствии всех этих дам, и расцеловал ее, а
ей было всего десять лет, и она очень на него рассердилась? Знал
ли я, что он заметил меня и ее в той гостинице каких-то
охотников, где он писал ту самую пьесу - да "зачарованных", -
которую она репетировала в Бердслее два года спустя? Что он ей
говорил невозможные вещи внизу в холле? Знал ли я, что - Ах, это
было так гадко с ее стороны запутать меня и заставить поверить,
что Клэр пожилая дама - родственница его, что ли, или бывшая
подруга жизни - и, батюшки, как легко было попасться, когда
газета в Уэйсе напечатала его портрет!
В Брайсландской газете портрета не было. В самом деле,
очень забавно.
- Да (продолжала она), жизнь - серия комических номеров.
Если бы романист описал судьбу Долли, никто бы ему не поверил.
Тут донеслись бодрые, домашние звуки со стороны кухни, в
которую Дик и Билль ввалились в поисках пива. В открытую дверь
они увидели гостя, и Дик вошел в комнату.
"Дик, это мой папа!" крикнула Долли звонким, напряженным
голосом, показавшимся мне совершенно диким, и новым, и
радостным, и старым, и грустным, ибо молодой человек, ветеран
далекой войны, был почти совершенно глух.
Морского цвета глаза, черный ежик, румяные щеки, небритый
подбородок. Мы обменялись рукопожатием. Дискретный Билль, -
который, видимо, гордился тем, что мог творить чудеса одной
рукой, - принес открытые им жестянки пива. Хотел отретироваться.
Преувеличенная вежливость пролетария. Его заставили остаться.
Семейная картина на рекламе пива. В сущности и я и Скиллеры
предпочитали компанию. Я пересел в нервно заходившую качалку.
Жадно жуя, беременная Долли угощала меня алтейными лепешками,
арахисовыми орешками и
читатель должен теперь испытать.
Она, как я сказал, все еще говорила. Я наконец включился в
ее свободно полившуюся речь. Он, оказывается, был единственный
мужчина, которого она безумно любила. Позволь - а Дик? Ах, Дик -
чудный, полное супружеское счастье и все такое, но она не это
имела в виду. А я - я был, конечно, не в счет?
Некоторое время она смотрела на меня, будто только сейчас
осознав неслыханный и, пожалуй, довольно нудный, сложный и
никому не нужный факт, что сидевший рядом с ней сорокалетний,
чуждый всему, худой, нарядный, хрупкий, слабого здоровья
джентльмен в бархатном пиджаке когда-то знал и боготворил каждую
пору, каждый зачаточный волосок ее детского тела. В ее
бледно-серых глазах, за раскосыми стеклами незнакомых очков, наш
беднекький роман был на мгновение отражен, взвешен и отвергнут,
как скучный вечер в гостях, как в пасмурный день пикник, на
который явились только самые неинтересные люди, как надоевшее
упражнение, как корка засохшей грязи, приставшей к ее детству.
Я только-только успел судорожным движеньем убрать колено
из радиуса действия схематического тычка - одного из ее
новоприобретенных жестов.
Попросила меня не говорить глупостей. Что прошло, то
прошло. Признавала, что в общем я был хорошим отцом, - отдавая
мне долг хоть в этом. Продолжай, Долли Скиллер.
Знал ли я, например, что он был знаком с ее матерью? Что
он даже считался давним другом семьи? Что он приезжал к своему
дяде в Рамздэль - ах, очень давно - и выступал с лекцией в клубе
у мамы, и вдруг загреб ее и потащил ее, Долли, за голую руку к
себе на колени в присутствии всех этих дам, и расцеловал ее, а
ей было всего десять лет, и она очень на него рассердилась? Знал
ли я, что он заметил меня и ее в той гостинице каких-то
охотников, где он писал ту самую пьесу - да "зачарованных", -
которую она репетировала в Бердслее два года спустя? Что он ей
говорил невозможные вещи внизу в холле? Знал ли я, что - Ах, это
было так гадко с ее стороны запутать меня и заставить поверить,
что Клэр пожилая дама - родственница его, что ли, или бывшая
подруга жизни - и, батюшки, как легко было попасться, когда
газета в Уэйсе напечатала его портрет!
В Брайсландской газете портрета не было. В самом деле,
очень забавно.
- Да (продолжала она), жизнь - серия комических номеров.
Если бы романист описал судьбу Долли, никто бы ему не поверил.
Тут донеслись бодрые, домашние звуки со стороны кухни, в
которую Дик и Билль ввалились в поисках пива. В открытую дверь
они увидели гостя, и Дик вошел в комнату.
"Дик, это мой папа!" крикнула Долли звонким, напряженным
голосом, показавшимся мне совершенно диким, и новым, и
радостным, и старым, и грустным, ибо молодой человек, ветеран
далекой войны, был почти совершенно глух.
Морского цвета глаза, черный ежик, румяные щеки, небритый
подбородок. Мы обменялись рукопожатием. Дискретный Билль, -
который, видимо, гордился тем, что мог творить чудеса одной
рукой, - принес открытые им жестянки пива. Хотел отретироваться.
Преувеличенная вежливость пролетария. Его заставили остаться.
Семейная картина на рекламе пива. В сущности и я и Скиллеры
предпочитали компанию. Я пересел в нервно заходившую качалку.
Жадно жуя, беременная Долли угощала меня алтейными лепешками,
арахисовыми орешками и