вульгарности и похабной добротности его тела, и, с целью
нейтрализовать его грубый и порочный вкус, я решил привести себя
в особенно изящный вид - проснулся с этой мыслью и успел
придавить стерженек будильника, не дав ему взорваться в
наставленный час. Затем со строгой и романтической тщательностью
человека, собирающегося на дуэль, я проверил, в порядке ли
бумаги, выкупался, надушился, побрил лицо и грудь, выбрал
шелковую рубашку и чистые подштанники, натянул прозрачно-темные
носки и поздравил себя с тем, что захватил в сундуке кое-какие
весьма щегольские вещи - например, замшевый жилет с
перламутровыми пуговицами и бледный кашемировый галстук.
Мне не удалось, увы, удержать в себе завтрак, но я отнесся
хладнокровно к этой пустяковой беде, вытер рот батистовым
платочком, вынутым из рукава, по английской моде, и с глыбой
синего льда вместо сердца, таблеткой на языке и увесистой
смертью в заднем кармане ловко вступил в телефонную будку в
Коулмонте (Ах-ах-ах, произнесла складная дверца) и набрал номер
единственного Скиллера в потрепанной книжке: Скиллер, Поль,
Мебель. Хриплый Поль ответил, что Ричард существует, что это его
племянник, а живет он - сейчас посмотрю - Улица Киллера, номер
десять (все это, конечно, первые попавшиеся псевдонимы).
Ах-ах-ах, проговорила дверца.
Номер десять по Киллеровской улице оказался запущенным
многоквартирным домом. Я проинтервьюировал нескольких унылых
стариков и двух длинноволосых, розово-русых, невероятно грязных
нимфеточек. (Признаюсь, что поглядывал, довольно рассеянно,
просто так, - намечая легко одетую девочку, которую бы мог
прижать к себе на минуту, когда покончу с убийством и все станет
все равно, и никаких запретов уже не будет). Да, действительно,
Дик Скиллер жил тут одно время, но съехал, когда женился. Никто
не мог дать мне его новый адрес. "Может, в лавке знают", сказал
низкий голос из дыры в панели (что-то там чинили) около того
места, где я случайно остановился, разговаривая с двумя
туманными старухами и скользя взглядом по тонким голым рукам их
босоногих внучек. Я попал не в ту лавку, и осторожный седой негр
покачал отрицательно головой, даже до того как я спросил
что-либо. Перейдя улицу, я вошел в мизерный лабаз, и там
вызванный по моей просьбе покупателем дух женщины громко ответил
из подвальной бездны (повторившей тему мужского духа в панельной
дыре): "Улица Гунтера, последний дом".
Улица Гунтера находилась очень далеко, на совсем уже
безнадежной окраине, в мире высоких мусорных куч и глубоких
канав, червивых огородиков и кривых лачуг, серой мороси и
красной глины, да каких-то фабричных труб, дымившихся в
отдалении. Я остановился у "последнего дома" - сколоченной из
досок лачуги, за которой, в стороне от дороги, виднелось еще
две-три таких же хижины и широкий пустырь, весь в поблеклых
сорняках. Из-за домишки доносился стук молотка, и несколько
минут я сидел в своей старой машине, сам старый и непрочный, в
конце своего долгого пути, у серой цели, finis, друзья, finis,
злодеи. Было около двух часов дня. Пульс был то сорок, то сто.
Мелкий дождь шелестел об капот Икара. Пистолет переместился в
правый карман штанов. Лохматая дворняга с мокрой от грязи
шерстью, висящей с брюха, вышла из-за дома, остановилась в
недо