картофельным хворостом. Мужчины
поглядывали на ее хрупкого, зябкого, миниатюрного,
старосветского, моложавого, но болезненного отца в бархатном
пиджаке и бежевом жилете: быть может, виконт.
У них создалось впечатление, что я приехал к ним на
несколько дней, и Дик, сильно морща лоб, что означало
напряженную работу мысли, предложил, что Долли и он могут спать
на кухне, разложив там запасной матрац. Я легонько помахал рукой
и объяснил Долли (которы передала это дальше посредством особого
раската голоса), что я просто заехал на часок по дороге в
Лектобург, где меня ожидают друзья и поклонники. Туг мы заметили
кровь на одном из немногих больших пальцев, оставшихся у Билля
(оказавшегося довольно неудачливым чудотворцем). Как было
женственно, никогда раньше мной не виданное в таком преломлении,
теневое раздвоение ее бледных грудей, наметившееся в разрезе
платья, когда она склонилась над рукой калеки! Она повела его
чиниться на кухню (ванной не было). В продолжение трех-четырех
малых вечностей, которые прямо-таки набухали от искусственного
тепла взаимных чувств, Дик и я оставались одни. Он сидел на
стуле, потирая передние конечности и продолжая морщить лоб; у
меня явилось праздное желание выжать угри на его потном носу
моими длинными блестящими когтями. Мне понравились его хорошие
грустные глаза и очень белые зубы. Менее привлекателен был его
громадный, волосатый кадык. Почему они не бреются чаще, эти
молодые ядреные парни? Он и его Долли имели безудержные половые
сношения на этом диване по крайней мере сто восемьдесят раз с
тех пор, как она зачала. А до того - как давно они знали друг
друга? Странно - никакого недоброго чувства я к нему не
испытывал; ничего, кроме страдания и отвращения. Он теперь тер
нос. Я не сомневался, что когда он наконец откроет рот, то
скажет (слегка тряся головой из стороны в сторону): "Эх,
девчонка у вас первый сорт, мистер Гейз. Это уж верно. И матерью
она тоже будет первосортной". Бедняга открыл рот - и отхлебнул
пива. Это ему придало уверенности, и он продолжал пить
маленькими глотками до пены у рта. Он был, сказала она, чудный.
Он в ладони свои заключал ее флорентийские грудки. Ногти у него
были черные и подломанные, но фаланги и суставы запястья,
сильная, изящная кисть были гораздо, гораздо благороднее, чем у
меня. Я слишком много терзал человеческих жертв моими бедными
искривленными руками, чтобы гордиться ими: французские фразы,
крупные костяшки дорсетского крестьянина, приплюснутые пальцы
австрийского портного - вот вам Гумберт Гумберт.
Ладно. Если он хочет молчать, я могу молчать тоже. Вообще
говоря, не мешало бы мне отдохнуть в этой притихшей, до смерти
испуганной качалке, до того как отправиться искать логовище
зверя: там оттяну крайнюю плоть пистолета и упьюсь оргазмом
спускового крючка - я всегда был верным последователем венского
шамана. Но постепенно меня стала разбирать жалость к бедному
Дику, которому, каким-то ужасным, почти гипнотическим способом я
мешал произнести единственное замечание, которое он мог
придумать ("Девчонка у вас первый сорт...").
"Итак", сказал я, "вы собираетесь в Канаду?"
На кухне Долли смеялась чему-то сказанному или
совершенному Биллем.
"Итак", заорал я, "вы собираетесь в Канаду? То есть, не в
Канаду", зао
поглядывали на ее хрупкого, зябкого, миниатюрного,
старосветского, моложавого, но болезненного отца в бархатном
пиджаке и бежевом жилете: быть может, виконт.
У них создалось впечатление, что я приехал к ним на
несколько дней, и Дик, сильно морща лоб, что означало
напряженную работу мысли, предложил, что Долли и он могут спать
на кухне, разложив там запасной матрац. Я легонько помахал рукой
и объяснил Долли (которы передала это дальше посредством особого
раската голоса), что я просто заехал на часок по дороге в
Лектобург, где меня ожидают друзья и поклонники. Туг мы заметили
кровь на одном из немногих больших пальцев, оставшихся у Билля
(оказавшегося довольно неудачливым чудотворцем). Как было
женственно, никогда раньше мной не виданное в таком преломлении,
теневое раздвоение ее бледных грудей, наметившееся в разрезе
платья, когда она склонилась над рукой калеки! Она повела его
чиниться на кухню (ванной не было). В продолжение трех-четырех
малых вечностей, которые прямо-таки набухали от искусственного
тепла взаимных чувств, Дик и я оставались одни. Он сидел на
стуле, потирая передние конечности и продолжая морщить лоб; у
меня явилось праздное желание выжать угри на его потном носу
моими длинными блестящими когтями. Мне понравились его хорошие
грустные глаза и очень белые зубы. Менее привлекателен был его
громадный, волосатый кадык. Почему они не бреются чаще, эти
молодые ядреные парни? Он и его Долли имели безудержные половые
сношения на этом диване по крайней мере сто восемьдесят раз с
тех пор, как она зачала. А до того - как давно они знали друг
друга? Странно - никакого недоброго чувства я к нему не
испытывал; ничего, кроме страдания и отвращения. Он теперь тер
нос. Я не сомневался, что когда он наконец откроет рот, то
скажет (слегка тряся головой из стороны в сторону): "Эх,
девчонка у вас первый сорт, мистер Гейз. Это уж верно. И матерью
она тоже будет первосортной". Бедняга открыл рот - и отхлебнул
пива. Это ему придало уверенности, и он продолжал пить
маленькими глотками до пены у рта. Он был, сказала она, чудный.
Он в ладони свои заключал ее флорентийские грудки. Ногти у него
были черные и подломанные, но фаланги и суставы запястья,
сильная, изящная кисть были гораздо, гораздо благороднее, чем у
меня. Я слишком много терзал человеческих жертв моими бедными
искривленными руками, чтобы гордиться ими: французские фразы,
крупные костяшки дорсетского крестьянина, приплюснутые пальцы
австрийского портного - вот вам Гумберт Гумберт.
Ладно. Если он хочет молчать, я могу молчать тоже. Вообще
говоря, не мешало бы мне отдохнуть в этой притихшей, до смерти
испуганной качалке, до того как отправиться искать логовище
зверя: там оттяну крайнюю плоть пистолета и упьюсь оргазмом
спускового крючка - я всегда был верным последователем венского
шамана. Но постепенно меня стала разбирать жалость к бедному
Дику, которому, каким-то ужасным, почти гипнотическим способом я
мешал произнести единственное замечание, которое он мог
придумать ("Девчонка у вас первый сорт...").
"Итак", сказал я, "вы собираетесь в Канаду?"
На кухне Долли смеялась чему-то сказанному или
совершенному Биллем.
"Итак", заорал я, "вы собираетесь в Канаду? То есть, не в
Канаду", зао