умении и затем принялась благодушно гуф-гуфкать на меня,
жмурясь и дергая вверх нос; перестала, погуляла кругом да около,
да разок опять гуфнула.
29
Я вышел из автомобиля и захлопнул за собой дверцу. Как
прозаично, как прямолинейно прозвучал этот хлопок в пустоте
бессолнечного дня! "Гуф", почел нужным комментировать пес. Я
нажал на кнопку звонка; его вибрация прошла по всему моему
составу. Personne: никого. Je resonne, repersonne: звоню вновь,
никовновь. Откуда, из каких глубин этот вздор-повтор? "Гуф",
вставила собака. Порывистое приближение, шаркание и шум (гуф)
распахнувшейся двери.
Выросла дюйма на два. Очки в розоватой оправе. Поновому
высоко зачесанные волосы, новые уши. Как просто! Этот миг, эта
смерть - все, что я вызывал в воображении свыше трех лет, все
вдруг оказалось простым и сухим, как щепка. Она была откровенно
и неимоверно брюхата. Лицо ее как будто уменьшилось (всего
прошло две секунды, но хочу им придать столько деревянной
продолжительности, сколько жизнь может выдержать); побледнели
веснушки, впали щеки; обнаженные руки и голени угратили весь
свой загар, так что стали заметны на них волоски; она была в
коричневом бумажном платье без рукавов и войлочных шлепанцах.
"Господи!" выдохнула она после паузы, со всей полнотой
изумления и радушия.
Не вынимая кулака из кармана, я каркнул: "Муж дома?"
Убить ее, как некоторые ожидали, я, конечно, не мог. Я,
видите ли, любил ее. Это была любовь с первого взгляда, с
последнего взгляда, с извечного взгляда.
"Входи", сказала она с веселой силой. Прижавшись к
расщепливающемуся мертвому дереву двери, Долли Скиллер
попыталась, поскольку могла, распластаться (причем даже
приподнялась на цыпочки), чтобы дать мне пройти, и мгновение так
стояла, распятая, глядя вниз, улыбаясь порогу, со впалыми щеками
и округлыми скулами, с белыми, как разбавленное молоко, руками,
вытянутыми по дереву. Я прошел, не задев выпуклости ее ребенка.
Знакомое тепло Долли - с легкой примесью кухни. У меня зубы
стучали, как у остолопа. "0 нет, ты останешься снаружи" (к
собаке). Она затворила дверь и последовала за мной и за своим
брюхом в бедную, кукольного образца, комнату.
"Дик вон там", сказала она, указывая невидимой теннисной
ракетой и приглашая меня пропутешествовать взглядом через эту
комнату, служившую и гостиной и спальней, а затем через кухоньку
и сквозь пройму задней двери к тому месту, где, видимый в
довольно примитивной перспективе, черноволосый молодой
незнакомец в рабочем комбинезоне (казнь его я немедленно
отменил) стоял спиной ко мне на лесенке, что-то приколачивая к
лачуге соседа, более мясистого, чем он, парня (но с одной только
рукой), который смотрел на него снизу.
Эту картину в раме дальней двери она объяснила
извинительным вздохом ("мужчины, мол, любят строить") и
спросила, позвать ли мужа.
Нет.
Стоя посреди слегка наклонного пола и производя маленькие
вопросительные звуки, она проделала знакомые явайские жесты
кистями рук и пальцами, предлагая мне этой схемой шутливой
учтивости выбрать между качалкой и диваном (их постелью в ночные
часы). Говорю "знакомые", ибо однажды она пригласила меня с
таким же "танцем рук" в бердслейскую нашу гостиную, когда
происходила там ее веч
жмурясь и дергая вверх нос; перестала, погуляла кругом да около,
да разок опять гуфнула.
29
Я вышел из автомобиля и захлопнул за собой дверцу. Как
прозаично, как прямолинейно прозвучал этот хлопок в пустоте
бессолнечного дня! "Гуф", почел нужным комментировать пес. Я
нажал на кнопку звонка; его вибрация прошла по всему моему
составу. Personne: никого. Je resonne, repersonne: звоню вновь,
никовновь. Откуда, из каких глубин этот вздор-повтор? "Гуф",
вставила собака. Порывистое приближение, шаркание и шум (гуф)
распахнувшейся двери.
Выросла дюйма на два. Очки в розоватой оправе. Поновому
высоко зачесанные волосы, новые уши. Как просто! Этот миг, эта
смерть - все, что я вызывал в воображении свыше трех лет, все
вдруг оказалось простым и сухим, как щепка. Она была откровенно
и неимоверно брюхата. Лицо ее как будто уменьшилось (всего
прошло две секунды, но хочу им придать столько деревянной
продолжительности, сколько жизнь может выдержать); побледнели
веснушки, впали щеки; обнаженные руки и голени угратили весь
свой загар, так что стали заметны на них волоски; она была в
коричневом бумажном платье без рукавов и войлочных шлепанцах.
"Господи!" выдохнула она после паузы, со всей полнотой
изумления и радушия.
Не вынимая кулака из кармана, я каркнул: "Муж дома?"
Убить ее, как некоторые ожидали, я, конечно, не мог. Я,
видите ли, любил ее. Это была любовь с первого взгляда, с
последнего взгляда, с извечного взгляда.
"Входи", сказала она с веселой силой. Прижавшись к
расщепливающемуся мертвому дереву двери, Долли Скиллер
попыталась, поскольку могла, распластаться (причем даже
приподнялась на цыпочки), чтобы дать мне пройти, и мгновение так
стояла, распятая, глядя вниз, улыбаясь порогу, со впалыми щеками
и округлыми скулами, с белыми, как разбавленное молоко, руками,
вытянутыми по дереву. Я прошел, не задев выпуклости ее ребенка.
Знакомое тепло Долли - с легкой примесью кухни. У меня зубы
стучали, как у остолопа. "0 нет, ты останешься снаружи" (к
собаке). Она затворила дверь и последовала за мной и за своим
брюхом в бедную, кукольного образца, комнату.
"Дик вон там", сказала она, указывая невидимой теннисной
ракетой и приглашая меня пропутешествовать взглядом через эту
комнату, служившую и гостиной и спальней, а затем через кухоньку
и сквозь пройму задней двери к тому месту, где, видимый в
довольно примитивной перспективе, черноволосый молодой
незнакомец в рабочем комбинезоне (казнь его я немедленно
отменил) стоял спиной ко мне на лесенке, что-то приколачивая к
лачуге соседа, более мясистого, чем он, парня (но с одной только
рукой), который смотрел на него снизу.
Эту картину в раме дальней двери она объяснила
извинительным вздохом ("мужчины, мол, любят строить") и
спросила, позвать ли мужа.
Нет.
Стоя посреди слегка наклонного пола и производя маленькие
вопросительные звуки, она проделала знакомые явайские жесты
кистями рук и пальцами, предлагая мне этой схемой шутливой
учтивости выбрать между качалкой и диваном (их постелью в ночные
часы). Говорю "знакомые", ибо однажды она пригласила меня с
таким же "танцем рук" в бердслейскую нашу гостиную, когда
происходила там ее веч