ывало или прерывал работу дряхло-стрекотавших ножниц,
чтобы демонстрировать пожелтевшие газетные вырезки; я обращал на
это так мало внимания, что меня просто потрясло, когда он
наконец указал на обрамленную фотографию посреди старых
посеревших бутылочек, и я понял, что изображенный на ней усатый
молодой спортсмен вот уже тридцать лет как помер.
Я выпил чашку кофе, горячего и безвкусного, купил гроздь
бананов для моей обезьянки и провел еще минут десять в
гастрономическом магазине. Прошло всего часа полтора, - и вот
крохотный пилигрим Гум-гум появился опять на дороге, ведущей
назад к "Каштановому Двору".
Девочка, виденная мной по пути в город, теперь исчезала
под грузом белья, помогая убирать кабинки кривому мужлану, чья
большая голова и грубые черты напомнили мне так называемого
"бертольда", один из типов итальянского балагана. Было на нашем
"Каштановом Кряже" с дюжину этих домиков, просторно и приятно
расположенных среди обильной зелени. Сейчас, в полдень,
большинство из них, под финальный стук своих упругих,
самозахлопывающихся дверей, уже отделались or постояльцев.
Древняя, совсем высохшая от старости, чета в автомобиле совсем
новой конструкции осторожно выползла из одного из смежных с
каждым коттеджем маленьких гаражей; из другого такого же
гаражика довольно непристойно торчал красный перед спортивной
машины; а поближе к нашему коттеджу красивый, крепко сложенный
молодой человек с черным коком и синими глазами укладывал в
шарабанный автомобиль портативный холодильник. Почему-то он
посмотрел на меня с неуверенной ухмылкой. Насупротив, посреди
газона, под ветвистой сенью пышных деревьев, уже знакомый мне
сенбернар сторожил велосипед своей хозяйки, а ридом молодая
женщина, на сносях, посадив оцепеневшего от блаженства младенца
на качели, тихо качала его, меж тем как ревнивый ребенок лет
двух или трех все мешал ей, стараясь толкнуть или потянуть доску
качелей; кончилось тем, что доска сбила его с HD1, и он заревел,
лежа навзничь на мураве, а мать продолжала нежно улыбаться ни
тому ни другому из рожденных уже детей. Я припоминаю так ясно
эти мелкис подробности потому, вероятно, что мне пришлось так
основательно проверить свои впечатления несколько мгновений
спустя; да и кроме того, что-то внутри меня оставалось начеку с
самого того ужасного вечера в Бердслее. Я теперь не давал
отвлечь себя приятному самочувствию, вызванному прогулкой, -
ветерку раннего лета, овевающему мне затылок, пружинистому
скрипу сырого гравия под ногой, лакомому кусочку, высосанному
наконец из дуплистого зуба и даже комфортабельной тяжести
покупок, которые, впрочем, мне не полагалось бы носить ввиду
состояния сердца; но даже несчастный этот насос мой работал,
казалось, ровно, и я почувствовал себя adolori d'amoureusе
langueur, когда наконец добрел до коттеджа, где я оставил мою
Долорес.
К удивлению моему я нашел ее одетой. Она сидела на краю
постели в синих холщевых брючках и вчерашней майке и глядела на
меня, точно не совсем узнавала. Мягкий очерк ее маленьких грудей
был откровенно подчеркнут, скорее чем скраден, мятостью
трикотажной ткани, и эта откровенность сразу раздражила меня.
Она еще не купалась; однако успела покрасить губы, замазав
каким-то образом свои широкие передние зубы - они ло
чтобы демонстрировать пожелтевшие газетные вырезки; я обращал на
это так мало внимания, что меня просто потрясло, когда он
наконец указал на обрамленную фотографию посреди старых
посеревших бутылочек, и я понял, что изображенный на ней усатый
молодой спортсмен вот уже тридцать лет как помер.
Я выпил чашку кофе, горячего и безвкусного, купил гроздь
бананов для моей обезьянки и провел еще минут десять в
гастрономическом магазине. Прошло всего часа полтора, - и вот
крохотный пилигрим Гум-гум появился опять на дороге, ведущей
назад к "Каштановому Двору".
Девочка, виденная мной по пути в город, теперь исчезала
под грузом белья, помогая убирать кабинки кривому мужлану, чья
большая голова и грубые черты напомнили мне так называемого
"бертольда", один из типов итальянского балагана. Было на нашем
"Каштановом Кряже" с дюжину этих домиков, просторно и приятно
расположенных среди обильной зелени. Сейчас, в полдень,
большинство из них, под финальный стук своих упругих,
самозахлопывающихся дверей, уже отделались or постояльцев.
Древняя, совсем высохшая от старости, чета в автомобиле совсем
новой конструкции осторожно выползла из одного из смежных с
каждым коттеджем маленьких гаражей; из другого такого же
гаражика довольно непристойно торчал красный перед спортивной
машины; а поближе к нашему коттеджу красивый, крепко сложенный
молодой человек с черным коком и синими глазами укладывал в
шарабанный автомобиль портативный холодильник. Почему-то он
посмотрел на меня с неуверенной ухмылкой. Насупротив, посреди
газона, под ветвистой сенью пышных деревьев, уже знакомый мне
сенбернар сторожил велосипед своей хозяйки, а ридом молодая
женщина, на сносях, посадив оцепеневшего от блаженства младенца
на качели, тихо качала его, меж тем как ревнивый ребенок лет
двух или трех все мешал ей, стараясь толкнуть или потянуть доску
качелей; кончилось тем, что доска сбила его с HD1, и он заревел,
лежа навзничь на мураве, а мать продолжала нежно улыбаться ни
тому ни другому из рожденных уже детей. Я припоминаю так ясно
эти мелкис подробности потому, вероятно, что мне пришлось так
основательно проверить свои впечатления несколько мгновений
спустя; да и кроме того, что-то внутри меня оставалось начеку с
самого того ужасного вечера в Бердслее. Я теперь не давал
отвлечь себя приятному самочувствию, вызванному прогулкой, -
ветерку раннего лета, овевающему мне затылок, пружинистому
скрипу сырого гравия под ногой, лакомому кусочку, высосанному
наконец из дуплистого зуба и даже комфортабельной тяжести
покупок, которые, впрочем, мне не полагалось бы носить ввиду
состояния сердца; но даже несчастный этот насос мой работал,
казалось, ровно, и я почувствовал себя adolori d'amoureusе
langueur, когда наконец добрел до коттеджа, где я оставил мою
Долорес.
К удивлению моему я нашел ее одетой. Она сидела на краю
постели в синих холщевых брючках и вчерашней майке и глядела на
меня, точно не совсем узнавала. Мягкий очерк ее маленьких грудей
был откровенно подчеркнут, скорее чем скраден, мятостью
трикотажной ткани, и эта откровенность сразу раздражила меня.
Она еще не купалась; однако успела покрасить губы, замазав
каким-то образом свои широкие передние зубы - они ло