я нас".
"Вот как?"
Я совладел с одышкой и сказал: "Долорес, все это должно
прекратиться немедленно. Я готов выхватить тебя из Бердслея и
запереть ты знаешь где, или это должно прекратиться. Я готов
увезти тебя через несколько минут - с одним чемоданом; но это
должно прекратиться, а не то случится непоправимое".
"Непоправимое? Скажите пожалуйста!"
Я отпихнул табурет, который она все раскачивала пяткой, и
нога ее глухо ударилась об пол.
"Эй", крикнула она, "легче на поворотах!"
"Прежде всего, марш наверх!" крикнул я в свою очередь и
одновременно схватил и вытащил ее из кресла. С этой минуты я
перестал сдерживать голос, и мы продолжали орать друг на дружку,
причем она говорила непечатные вещи. Она кричала, что люто
ненавидит меня. Она делала мне чудовищыые гримасы, надувая щеки
и производя дьявольский лопающийся звук. Она сказала, что я
несколько раз пытался растлить ее в бытность мою жильцом у ее
матери. Она выразила уверенность, что я зарезал ее мать. Она
заявила, что она отдастся первому мальчишке, который этого
захочет, и что я ничего не могу против этого. Я велел ей
подняться к себе и показать мне все те места, где она
припрятывает деньги. Это была отвратительная, нестерпимо-громкая
сцена. Я держал ее за костлявенькую кисть, и она вертела ею так
и сяк, под шумок стараясь найти слабое место, дабы вырваться в
благоприятный миг, но я держал ее совсем крепко и даже причинял
ей сильную боль, за которую, надеюсь, сгниет сердце у меня в
груди, и раза два она дернулась так яростно, что я испугался, не
треснула ли у нее кисть, и все время она пристально смотрела на
меня этими своими незабвенными глазами, в которых ледяной гнев
боролся с горячей слезой, и наши голоса затопляли звонивший
наверху телефон, и в этот самый миг, как я осознал этот звон,
она высвободилась и была такова.
С персонажами в кинофильмах я, по-видимому, разделяю
зависимость от всесильной machina telephonica и ее внезапных
вторжений в людские дела. На этот раз оказалось, что звонит
разозленная соседка. Восточное окно гостиной оставалось широко
открытым, - хотя штора по милости судьбы была опущена; и за этим
окном сырая черная ночь кислой новоанглийской весны, затаив
дыхание, подслушивала нашу ссору. Мне всегда думалось, что тип
внутренне похабной старой девы, внешне похожей на соленую пикшу,
- чисто литературный продукт скрещивания родством связанных лиц
в современном американском романе; но теперь я убежден, что
щепетильная и блудливая мисс Восток - или по-настоящему (вскроем
это инкогнито) мисс Финтон Лебон - должно быть по крайней мере
на три четверти высунулась из окна своей спальни, стараясь
уловить суть нашей ссоры.
"Какой кавардак... какой галдеж...", квакала телефонная
трубка. "Мы не живем тут в эмигрантском квартале. Этого нельзя
никак -"
Я извинился за шум, поднятый дочерними гостями ("Знаете -
молодежь...") и на пол-кваке повесил трубку.
Внизу хлопнула дверь. Лолита? Убежала из дому?
В лестничное оконце я увидел, как стремительный маленький
призрак скользнул между садовыми кустами; серебристая точка в
темноте - ступица велосипедного колеса - дрогнула, двинулась и
исчезла.
Так случилось, что автомобиль проводил ночь в ремонтной
мастерской на другом конце города. Мне приходилось пешком
преследовать
"Вот как?"
Я совладел с одышкой и сказал: "Долорес, все это должно
прекратиться немедленно. Я готов выхватить тебя из Бердслея и
запереть ты знаешь где, или это должно прекратиться. Я готов
увезти тебя через несколько минут - с одним чемоданом; но это
должно прекратиться, а не то случится непоправимое".
"Непоправимое? Скажите пожалуйста!"
Я отпихнул табурет, который она все раскачивала пяткой, и
нога ее глухо ударилась об пол.
"Эй", крикнула она, "легче на поворотах!"
"Прежде всего, марш наверх!" крикнул я в свою очередь и
одновременно схватил и вытащил ее из кресла. С этой минуты я
перестал сдерживать голос, и мы продолжали орать друг на дружку,
причем она говорила непечатные вещи. Она кричала, что люто
ненавидит меня. Она делала мне чудовищыые гримасы, надувая щеки
и производя дьявольский лопающийся звук. Она сказала, что я
несколько раз пытался растлить ее в бытность мою жильцом у ее
матери. Она выразила уверенность, что я зарезал ее мать. Она
заявила, что она отдастся первому мальчишке, который этого
захочет, и что я ничего не могу против этого. Я велел ей
подняться к себе и показать мне все те места, где она
припрятывает деньги. Это была отвратительная, нестерпимо-громкая
сцена. Я держал ее за костлявенькую кисть, и она вертела ею так
и сяк, под шумок стараясь найти слабое место, дабы вырваться в
благоприятный миг, но я держал ее совсем крепко и даже причинял
ей сильную боль, за которую, надеюсь, сгниет сердце у меня в
груди, и раза два она дернулась так яростно, что я испугался, не
треснула ли у нее кисть, и все время она пристально смотрела на
меня этими своими незабвенными глазами, в которых ледяной гнев
боролся с горячей слезой, и наши голоса затопляли звонивший
наверху телефон, и в этот самый миг, как я осознал этот звон,
она высвободилась и была такова.
С персонажами в кинофильмах я, по-видимому, разделяю
зависимость от всесильной machina telephonica и ее внезапных
вторжений в людские дела. На этот раз оказалось, что звонит
разозленная соседка. Восточное окно гостиной оставалось широко
открытым, - хотя штора по милости судьбы была опущена; и за этим
окном сырая черная ночь кислой новоанглийской весны, затаив
дыхание, подслушивала нашу ссору. Мне всегда думалось, что тип
внутренне похабной старой девы, внешне похожей на соленую пикшу,
- чисто литературный продукт скрещивания родством связанных лиц
в современном американском романе; но теперь я убежден, что
щепетильная и блудливая мисс Восток - или по-настоящему (вскроем
это инкогнито) мисс Финтон Лебон - должно быть по крайней мере
на три четверти высунулась из окна своей спальни, стараясь
уловить суть нашей ссоры.
"Какой кавардак... какой галдеж...", квакала телефонная
трубка. "Мы не живем тут в эмигрантском квартале. Этого нельзя
никак -"
Я извинился за шум, поднятый дочерними гостями ("Знаете -
молодежь...") и на пол-кваке повесил трубку.
Внизу хлопнула дверь. Лолита? Убежала из дому?
В лестничное оконце я увидел, как стремительный маленький
призрак скользнул между садовыми кустами; серебристая точка в
темноте - ступица велосипедного колеса - дрогнула, двинулась и
исчезла.
Так случилось, что автомобиль проводил ночь в ремонтной
мастерской на другом конце города. Мне приходилось пешком
преследовать