оя за
какую-то им сделанную или сказанную пакость, и я перебил ее, и
вот уже Мона, спокойно переключившись, говорила своим
смиреннейшим, наисексуальнейшим контральто: "да, сэр",
"разумеется, сэр", "я одна виновата, сэр, в этой несчастной
истории" (какая плавность! какая светскость!), "право, я очень
сожалею" - и так далее и тому подобное, как выражаются эти
шлюшки.
Я опять спустился на первый этаж, откашливаясь и держась
за сердце. Лолита сидела теперь в гостиной, в своем любимом
кожаном кресле. Она сидела развалясь, выкусывая заусеницу, следя
за мной глумливым взглядом бессердечных, дымчатых глаз и не
переставая качать табурет, на который поставила пятку вытянутой,
в одном носке, ноги, - и с приступом тошной боли я увидел ясно,
как она переменилась с тех пор, как я познакомился с ней два
года тому назад. Или перемена случилась за последние две недели?
Где была моя нежность к ней? Разрушенный миф! Она находилась
прямо в фокусе моего нахаленного добела гнева. Мгла вожделения
рассеялась, ничего не оставив, кроме этой страшной
светозарности. О да, она переменилась! Кожа лица ничем не
отличалась теперь от кожи любой вульгарной неряхи-гимназистки,
которая делит.с другими косметическую мазь, накладывая ее
грязными пальцами на немытое лицо, и которой все равно, чей
грязный пиджачный рукав, чья прыщами покрытая щека касаются ее
лица. А меж тем в прежние дни ее лицо было подернуто таким
нежным пушком, так сверкало росою слез, когда бывало играючи, я
катал ее растрепанную голову у себя на животе! Грубоватая
краснота заменила теперь свечение невинности. Весенний насморк с
местным названием "кроличьей простуды" окрасил в огненнорозовый
цвет края ее презрительных ноздрей. Объятый неким ужасом, я
опустил взор, и он машинально скользнул по исподней стороне ее
опроставшейся, из-под юбчонки напряженно вытянутой ляжки - ах,
какими отполированными и мускулистыми стали теперь ее молодые
ноги! Ее широко расставленные, серые как матовое стекло глаза, с
лопнувшей на белке красной жилкой, смотрели на меня в упор, и
мне казалось, я различаю в ее взгляде тайную мысль, что, может
быть, Мона права, и ей, сиротке Долорес, удалось бы меня выдать
полиции без того, чтобы самой понести кару. Как я ошибся! Каким
безумцем я себя показал! Все в ней было равно непроницаемо -
мощь ее стройных ног, запачканная подошва ее белого носка,
толстый свитер, которого она не сняла, несмотря на духоту в
комнате, ее новый луковый запашок и особенно - тупик ее лица с
его странным румянцем и недавно крашенными губами. Эта краска
оставила след на ее передних зубах, и меня пронзило одно
воспоминание - о, не образ воскресшей Моники, а образ другой,
очень молодой проституточки в борделе, много лет тому назад,
которую кто-то успел перехватить, пока я решал, искупает ли ее
единственная прелесть - юность - ужасную возможность заразиться
Бог знает чем, и у которой были точно такие же горящие маслаки,
и умершая мама, и крупные передние зубы, и обрывок тускло
красной ленточки в простонародно-русых волосах.
"Ну что же, говори уж", сказала Лолита. "Подтверждение
приемлемо?"
"О да", сказал я. "Абсолютно приемлемо. Да. И я не
сомневаюсь ни секунды, что вы это вместе придумали. Больше скажу
- я не сомневаюсь, что ты ей сообщила все, что касаетс
какую-то им сделанную или сказанную пакость, и я перебил ее, и
вот уже Мона, спокойно переключившись, говорила своим
смиреннейшим, наисексуальнейшим контральто: "да, сэр",
"разумеется, сэр", "я одна виновата, сэр, в этой несчастной
истории" (какая плавность! какая светскость!), "право, я очень
сожалею" - и так далее и тому подобное, как выражаются эти
шлюшки.
Я опять спустился на первый этаж, откашливаясь и держась
за сердце. Лолита сидела теперь в гостиной, в своем любимом
кожаном кресле. Она сидела развалясь, выкусывая заусеницу, следя
за мной глумливым взглядом бессердечных, дымчатых глаз и не
переставая качать табурет, на который поставила пятку вытянутой,
в одном носке, ноги, - и с приступом тошной боли я увидел ясно,
как она переменилась с тех пор, как я познакомился с ней два
года тому назад. Или перемена случилась за последние две недели?
Где была моя нежность к ней? Разрушенный миф! Она находилась
прямо в фокусе моего нахаленного добела гнева. Мгла вожделения
рассеялась, ничего не оставив, кроме этой страшной
светозарности. О да, она переменилась! Кожа лица ничем не
отличалась теперь от кожи любой вульгарной неряхи-гимназистки,
которая делит.с другими косметическую мазь, накладывая ее
грязными пальцами на немытое лицо, и которой все равно, чей
грязный пиджачный рукав, чья прыщами покрытая щека касаются ее
лица. А меж тем в прежние дни ее лицо было подернуто таким
нежным пушком, так сверкало росою слез, когда бывало играючи, я
катал ее растрепанную голову у себя на животе! Грубоватая
краснота заменила теперь свечение невинности. Весенний насморк с
местным названием "кроличьей простуды" окрасил в огненнорозовый
цвет края ее презрительных ноздрей. Объятый неким ужасом, я
опустил взор, и он машинально скользнул по исподней стороне ее
опроставшейся, из-под юбчонки напряженно вытянутой ляжки - ах,
какими отполированными и мускулистыми стали теперь ее молодые
ноги! Ее широко расставленные, серые как матовое стекло глаза, с
лопнувшей на белке красной жилкой, смотрели на меня в упор, и
мне казалось, я различаю в ее взгляде тайную мысль, что, может
быть, Мона права, и ей, сиротке Долорес, удалось бы меня выдать
полиции без того, чтобы самой понести кару. Как я ошибся! Каким
безумцем я себя показал! Все в ней было равно непроницаемо -
мощь ее стройных ног, запачканная подошва ее белого носка,
толстый свитер, которого она не сняла, несмотря на духоту в
комнате, ее новый луковый запашок и особенно - тупик ее лица с
его странным румянцем и недавно крашенными губами. Эта краска
оставила след на ее передних зубах, и меня пронзило одно
воспоминание - о, не образ воскресшей Моники, а образ другой,
очень молодой проституточки в борделе, много лет тому назад,
которую кто-то успел перехватить, пока я решал, искупает ли ее
единственная прелесть - юность - ужасную возможность заразиться
Бог знает чем, и у которой были точно такие же горящие маслаки,
и умершая мама, и крупные передние зубы, и обрывок тускло
красной ленточки в простонародно-русых волосах.
"Ну что же, говори уж", сказала Лолита. "Подтверждение
приемлемо?"
"О да", сказал я. "Абсолютно приемлемо. Да. И я не
сомневаюсь ни секунды, что вы это вместе придумали. Больше скажу
- я не сомневаюсь, что ты ей сообщила все, что касаетс