редания, которое я, будучи чужд новоанглийскому
фольклору, мог и не знать. Вследствие этого у меня сложилось
впечатление (все такое же случайное и лишенное всякого
значения), что проклятая пьеса принадлежит к типу прихотливых
пустяков для детской аудитории, приспособленных и переделанных
тысячу раз, как, например, "Гензель и Гретель" такоro-то, или
"Спящая Красавица" такой-то, или "Новое платье короля" неких
Мориса Вермонта и Марионы Румпельмейер (все это можно найти в
любом таком сборнике, как "Школьная Сцена" или "Сыграем
Пьесу!"). Другими словами, я не знал, - а если бы знал, то было
бы мне в те дни наплевать, - что на самом деле пьеса
"Зачарованные Охотники" - недавно написанное и в техническом
смысле самобытное произведение, в первый раз поставленное всего
месяца три-четыре тому назад в фасонистой нью-йоркской студии.
Насколько я мог судить по роли моей прелестницы, вещица была
удручающе вычурная, с отзвуками из Ленормана и Метерлинка и
всяческих бесцветных английских мечтателей. Охотники в пьесе
были, как полагается в Америке, одеты все одинаково, в
одинаковых красных кепках, и только отличались качеством
вооружения. Один был банкир, другой водопроводчик, третий
полицейский, четвертый гробовщик, пятый страховщик, а шестой -
беглый каторжник (драматические эффекты тут самоочевидны); все
они внутренне переменились, попав в Доллин Дол, и уже помнили
настоящую свою жизнь только как какую-то грезу или дурной сон,
от которого их разбудила маленькая моя Диана; но седьмой охотник
(не в красной, а в зеленой кепке - экий разиня!) был Молодой
Поэт, и он стал настаивать, к великой досаде Дианиты, что и она
и другие участники дивертисмента (танцующие нимфы, эльфы, лешие)
- все лишь его, поэтово, сотворение. Насколько я понял,
кончалось тем, что, возмущенная его самоуверенностью, босая
Долорес приводила своего поэта, т. е. Мону, одетую в клетчатые
штаны со штрипками, на отцовскую ферму за глухоманью, чтобы
доказать хвастуну, что она-то сама - вовсе не его вымысел, а
деревенская, твердостоящая на черноземе девушка; и поцелуй под
занавес закреплял глубокую идею пьесы, поучающей нас, что мечта
и действительность сливаются в любви. Благоразумие советовало
мне обойтись без критики в разговорах с Лолитой: она так хорошо
увлекалась "проблемами выразительности", так прелестно
складывала вместе свои узкие флорентийские ладони, хлопая
ресницами и заклиная меня не присутствовать на репетициях в
школе, как это делали некоторые довольно смешные родители! Ей
хотелось, говорила она, ослепить меня совершенно гладким первым
представлением, а кроме того. я, видите ли, как-то всегда
вмешиваюсь не в свое дело, не то говорю и стесняю ее в
присутствии ее знакомых.
Среди репетиций случилась одна совсем особенная... о
сердце, сердце!... был в мае один особенный день, полный
радостной суеты - ко все это как-то прошло мимо, вне моего
кругозора, не задержавшись у меня в памяти, и когда уже после, к
вечеру, я опять увидел Лолиту (она сидела на велосипеде,
балансируя, прижав руку к влажной коре молодой березы на краю
нашего лужка), меня так поразила сияющая нежность ее улыбки, что
я на миг поздравил себя с окончанием всех моих печалей. "Скажи",
спросила она, "ты, может быть, помнишь, как назывался от
фольклору, мог и не знать. Вследствие этого у меня сложилось
впечатление (все такое же случайное и лишенное всякого
значения), что проклятая пьеса принадлежит к типу прихотливых
пустяков для детской аудитории, приспособленных и переделанных
тысячу раз, как, например, "Гензель и Гретель" такоro-то, или
"Спящая Красавица" такой-то, или "Новое платье короля" неких
Мориса Вермонта и Марионы Румпельмейер (все это можно найти в
любом таком сборнике, как "Школьная Сцена" или "Сыграем
Пьесу!"). Другими словами, я не знал, - а если бы знал, то было
бы мне в те дни наплевать, - что на самом деле пьеса
"Зачарованные Охотники" - недавно написанное и в техническом
смысле самобытное произведение, в первый раз поставленное всего
месяца три-четыре тому назад в фасонистой нью-йоркской студии.
Насколько я мог судить по роли моей прелестницы, вещица была
удручающе вычурная, с отзвуками из Ленормана и Метерлинка и
всяческих бесцветных английских мечтателей. Охотники в пьесе
были, как полагается в Америке, одеты все одинаково, в
одинаковых красных кепках, и только отличались качеством
вооружения. Один был банкир, другой водопроводчик, третий
полицейский, четвертый гробовщик, пятый страховщик, а шестой -
беглый каторжник (драматические эффекты тут самоочевидны); все
они внутренне переменились, попав в Доллин Дол, и уже помнили
настоящую свою жизнь только как какую-то грезу или дурной сон,
от которого их разбудила маленькая моя Диана; но седьмой охотник
(не в красной, а в зеленой кепке - экий разиня!) был Молодой
Поэт, и он стал настаивать, к великой досаде Дианиты, что и она
и другие участники дивертисмента (танцующие нимфы, эльфы, лешие)
- все лишь его, поэтово, сотворение. Насколько я понял,
кончалось тем, что, возмущенная его самоуверенностью, босая
Долорес приводила своего поэта, т. е. Мону, одетую в клетчатые
штаны со штрипками, на отцовскую ферму за глухоманью, чтобы
доказать хвастуну, что она-то сама - вовсе не его вымысел, а
деревенская, твердостоящая на черноземе девушка; и поцелуй под
занавес закреплял глубокую идею пьесы, поучающей нас, что мечта
и действительность сливаются в любви. Благоразумие советовало
мне обойтись без критики в разговорах с Лолитой: она так хорошо
увлекалась "проблемами выразительности", так прелестно
складывала вместе свои узкие флорентийские ладони, хлопая
ресницами и заклиная меня не присутствовать на репетициях в
школе, как это делали некоторые довольно смешные родители! Ей
хотелось, говорила она, ослепить меня совершенно гладким первым
представлением, а кроме того. я, видите ли, как-то всегда
вмешиваюсь не в свое дело, не то говорю и стесняю ее в
присутствии ее знакомых.
Среди репетиций случилась одна совсем особенная... о
сердце, сердце!... был в мае один особенный день, полный
радостной суеты - ко все это как-то прошло мимо, вне моего
кругозора, не задержавшись у меня в памяти, и когда уже после, к
вечеру, я опять увидел Лолиту (она сидела на велосипеде,
балансируя, прижав руку к влажной коре молодой березы на краю
нашего лужка), меня так поразила сияющая нежность ее улыбки, что
я на миг поздравил себя с окончанием всех моих печалей. "Скажи",
спросила она, "ты, может быть, помнишь, как назывался от