та придет репетировать с ней
сцену из "Укрощения Строптивой". И вот красивая Мона, пуская в
ход все свои модуляции, все чары обхождения и голоса, и глядя
мне в глаза с какой-то (или я ошибался?) легкой искрой
хрустальной иронии, ответила мне так:
"По правде сказать, сэр, Долли вообще не думает о
желторотых мальцах. По правде сказать, мы с ней соперницы. И она
и я безумно влюблены в преосвященного Риггера" (ходячая шутка -
я уже упоминал об этом угрюмом хромадном мужлане с лошадиной
челюстью; он меня довел чуть ли не до смертоубийства своими
впечатлениями от поездки в Швейцарию, которыми донимал меня на
какомто чаепитии для родителей, не помню точно когда).
"А как прошел бал?" "Ах, буйственно!" "Виноват?" "Не бал,
а восторг. Словом, потрясающий бал". "Долли много танцевала?"
"0, не так уже страшно много - ей скоро надоело(TM). "А что
думает Мона (томная Мона) о самой Долли?" "В каком отношении,
сэр?" "Считает ли она, что Долли преуспевает в школе?" "Что ж,
девчонка она - ух, какая!" "А как насчет общего поведения?"
"Девчонка, как следует". "Да, но все-таки...?" "Прелесть
девчонка!" - и сделав это заключение, Мона отрывисто вздохнула,
взяла со столика случайно подвернувшуюся книгу и, совершенно
изменив выражение лица, притворно нахмурив брови, осведомилась:
"Расскажите мне про Бальзака, сэр. Правда ли, что он так
замечателен?" Она придвинулась так близко к моему креслу, что я
учуял сквозь косметическую муть духов и кремов взрослый,
неинтересный запах ее собственной кожи. Неожиданно, странная
мысль поразила меня: а что если моя Лолитка занялась
сводничеством? Коли так, она выбрала неудачную кандидатку себе в
заместительницы. Избегая хладнокровный взгляд Моны, я с минуту
поговорил о французской литературе. Наконец явилась Долли - и
посмотрела на нас, прищурив дымчатые глаза. Я предоставил
подружек самим себе. На повороте лестницы было створчатое,
никогда не отворяемое, паутиной заросшее оконце, в переплете
которого один квадратик был из рубинового стекла, и эта
кровоточащая рана среди других бесцветных клеток, а также ее
несимметричное расположение (ход коня, бе восемь - це шесть)
всегда меня глухо тревожили.
10
Иногда... Ну-ка пожалуйста, сколько именно раз, товарищ?
Можете ли вы припомнить четыре, пять или больше таких случаев?
Или же ни одно человеческое сердце не вынесло бы свыше двух-трех
раз? Иногда (ничего не могу сказать в ответ на вопрос ваш), в то
время, как Лолита расхлябанно готовила заданный урок, сося
карандаш, развалясь поперек кресла и положив ноги через его
ручку, л сбрасывал с себя все цепи педагогической сдержанности,
отметал все наши ссоры, забывал все свое мужское самолюбие - и
буквально на четвереньках подползал к твоему креслу, моя Лолита!
Она тогда смотрела на меня взглядом, похожим на серый мохнатый
вопросительный знак (говорящий с недоверием, с раздражением:
"Как - уже опять?"); ибо ты ни разу не соизволила понять, что я
способен, без каких-либо определенных намерений, нестерпимо
хотеть уткнуться лицом в твою шотландскую юбочку, моя любимая!
Боже мой - хрупкость твоих голых рук и ног, Боже мой, как тянуло
меня сложить, обнять все четыре этих прозрачных, прелестных
конечности, вроде как ноги сложенного жеребенка, и взять твою
голову в мои недостойные рук
сцену из "Укрощения Строптивой". И вот красивая Мона, пуская в
ход все свои модуляции, все чары обхождения и голоса, и глядя
мне в глаза с какой-то (или я ошибался?) легкой искрой
хрустальной иронии, ответила мне так:
"По правде сказать, сэр, Долли вообще не думает о
желторотых мальцах. По правде сказать, мы с ней соперницы. И она
и я безумно влюблены в преосвященного Риггера" (ходячая шутка -
я уже упоминал об этом угрюмом хромадном мужлане с лошадиной
челюстью; он меня довел чуть ли не до смертоубийства своими
впечатлениями от поездки в Швейцарию, которыми донимал меня на
какомто чаепитии для родителей, не помню точно когда).
"А как прошел бал?" "Ах, буйственно!" "Виноват?" "Не бал,
а восторг. Словом, потрясающий бал". "Долли много танцевала?"
"0, не так уже страшно много - ей скоро надоело(TM). "А что
думает Мона (томная Мона) о самой Долли?" "В каком отношении,
сэр?" "Считает ли она, что Долли преуспевает в школе?" "Что ж,
девчонка она - ух, какая!" "А как насчет общего поведения?"
"Девчонка, как следует". "Да, но все-таки...?" "Прелесть
девчонка!" - и сделав это заключение, Мона отрывисто вздохнула,
взяла со столика случайно подвернувшуюся книгу и, совершенно
изменив выражение лица, притворно нахмурив брови, осведомилась:
"Расскажите мне про Бальзака, сэр. Правда ли, что он так
замечателен?" Она придвинулась так близко к моему креслу, что я
учуял сквозь косметическую муть духов и кремов взрослый,
неинтересный запах ее собственной кожи. Неожиданно, странная
мысль поразила меня: а что если моя Лолитка занялась
сводничеством? Коли так, она выбрала неудачную кандидатку себе в
заместительницы. Избегая хладнокровный взгляд Моны, я с минуту
поговорил о французской литературе. Наконец явилась Долли - и
посмотрела на нас, прищурив дымчатые глаза. Я предоставил
подружек самим себе. На повороте лестницы было створчатое,
никогда не отворяемое, паутиной заросшее оконце, в переплете
которого один квадратик был из рубинового стекла, и эта
кровоточащая рана среди других бесцветных клеток, а также ее
несимметричное расположение (ход коня, бе восемь - це шесть)
всегда меня глухо тревожили.
10
Иногда... Ну-ка пожалуйста, сколько именно раз, товарищ?
Можете ли вы припомнить четыре, пять или больше таких случаев?
Или же ни одно человеческое сердце не вынесло бы свыше двух-трех
раз? Иногда (ничего не могу сказать в ответ на вопрос ваш), в то
время, как Лолита расхлябанно готовила заданный урок, сося
карандаш, развалясь поперек кресла и положив ноги через его
ручку, л сбрасывал с себя все цепи педагогической сдержанности,
отметал все наши ссоры, забывал все свое мужское самолюбие - и
буквально на четвереньках подползал к твоему креслу, моя Лолита!
Она тогда смотрела на меня взглядом, похожим на серый мохнатый
вопросительный знак (говорящий с недоверием, с раздражением:
"Как - уже опять?"); ибо ты ни разу не соизволила понять, что я
способен, без каких-либо определенных намерений, нестерпимо
хотеть уткнуться лицом в твою шотландскую юбочку, моя любимая!
Боже мой - хрупкость твоих голых рук и ног, Боже мой, как тянуло
меня сложить, обнять все четыре этих прозрачных, прелестных
конечности, вроде как ноги сложенного жеребенка, и взять твою
голову в мои недостойные рук