атем
повернулась и двинулась по направлению ко мне, с потухающей
улыбкой. Я гораздо больше любил (может быть, потому что это
напоминало мне ее первую незабвенную исповедь) - ее манеру
вздыхать ("ах, Боже мой!") с шутливо-мечтательной покорностью
судьбе, или произносить длинное "Ах, нет!" низким рычащим
голоском, когда удар судьбы уже грянул. Но больше всего мне
нравилось смотреть на нее - раз мы уже заговорили о жестах и
юности, - когда она, бывало, колесила взад и вперед по
Тэеровской улице на своем новом велосипеде, тоже казавшемся
прелестным и юным. Она поднималась на педалях, чтобы работать
ими побойчее, потом опускалась в томной позе, пока скорость
изнашивалась. Остановившись у почтового ящичка, относившегося к
нам, она (все еще сидя верхом) быстро листала журнал,
извлеченный оттуда, совала его обратно, прижимала кончик языка к
уголку верхней губы, отталкивалась ногой и опять неслась сквозь
бледные узоры тени и света.
В общем, она как будто лучше приспособилась к своему
окружению, чем я в свое время представлял себе, созерцая свою
избалованную девочку-рабыню и те броские, как запястья,
особенности поведения, которыми она наивно щеголяла зимой в
Калифорнии. Хотя я никогда не мог свыкнуться с той постоянной
тревогой, в которой бьются нежные сердца великих грешников, я
считал, что в смысле защитной окраски я ничего убедительнее не
мог придумать. Лежа у окна на своей узкой кабинетной койке после
краткой сессии обожания и отчаяния в холодной спальне у Лолиты и
припоминая события завершившегося дня, я следил за собственным
обликом, который крался, а не просто проходил, перед воспаленным
оком моего воображения. Я следил, как д-р Гумберт, "красивый
брюнет" бульварных романов, с примесью, может быть, кельтской
крови в жилах, принадлежащий, вероятно, к консервативной, если
не консервативнейшей, церкви, выходит проводить дочь в школу. Я
наблюдал, как он приветствует медленной улыбкой и приятным
движением бровей (черных и густых, как у мужчин на рекламах)
добрую госпожу Гулиган, от которой несло чумным смрадом и
которая, я знал, направится, при первом удобном случае, к
хозяйской бутылке джина. Глазами западного соседа, бывшего
палача или автора религиозных брошюр - кому какое дело? - я
видел в откровенное окно его кабинета нашего героя (как его
бишь? кажется, француз или швейцарец), размышляющего перед
пишущей машинкой (довольно изможденный профиль, почти
гитлеровская прядь на бледном лбу). По праздникам можно было
видеть профессора Г. Г. в хорошо сшитом пальто и коричневых
перчатках, шествующего к Вальтону (кафэ, известное своими
фарфоровыми, в фиолетовых бантах, кроликами и коробками
шоколада, среди которых сидишь и ждешь, чтобы освободился столик
- столик для двоих, еще загаженный объедками предыдущей четы).
Мы теперь видим его в будний день, около часу дня, важно
приветствующего стоокую восточную соседку; осторожно маневрируя,
он выводит автомобиль из гаража мимо проклятых можжевеловых
кустов и съезжает на скользкую дорогу. Подняв холодный взгляд от
книги, смотрю на стенные часы в перегретой университетской
библиотеке, среди глыбоподобных молодых женщин, застигнутых и
превращенных в камень переизбытком человеческого знания. Шагаю
по газону колледжа вместе со сл
повернулась и двинулась по направлению ко мне, с потухающей
улыбкой. Я гораздо больше любил (может быть, потому что это
напоминало мне ее первую незабвенную исповедь) - ее манеру
вздыхать ("ах, Боже мой!") с шутливо-мечтательной покорностью
судьбе, или произносить длинное "Ах, нет!" низким рычащим
голоском, когда удар судьбы уже грянул. Но больше всего мне
нравилось смотреть на нее - раз мы уже заговорили о жестах и
юности, - когда она, бывало, колесила взад и вперед по
Тэеровской улице на своем новом велосипеде, тоже казавшемся
прелестным и юным. Она поднималась на педалях, чтобы работать
ими побойчее, потом опускалась в томной позе, пока скорость
изнашивалась. Остановившись у почтового ящичка, относившегося к
нам, она (все еще сидя верхом) быстро листала журнал,
извлеченный оттуда, совала его обратно, прижимала кончик языка к
уголку верхней губы, отталкивалась ногой и опять неслась сквозь
бледные узоры тени и света.
В общем, она как будто лучше приспособилась к своему
окружению, чем я в свое время представлял себе, созерцая свою
избалованную девочку-рабыню и те броские, как запястья,
особенности поведения, которыми она наивно щеголяла зимой в
Калифорнии. Хотя я никогда не мог свыкнуться с той постоянной
тревогой, в которой бьются нежные сердца великих грешников, я
считал, что в смысле защитной окраски я ничего убедительнее не
мог придумать. Лежа у окна на своей узкой кабинетной койке после
краткой сессии обожания и отчаяния в холодной спальне у Лолиты и
припоминая события завершившегося дня, я следил за собственным
обликом, который крался, а не просто проходил, перед воспаленным
оком моего воображения. Я следил, как д-р Гумберт, "красивый
брюнет" бульварных романов, с примесью, может быть, кельтской
крови в жилах, принадлежащий, вероятно, к консервативной, если
не консервативнейшей, церкви, выходит проводить дочь в школу. Я
наблюдал, как он приветствует медленной улыбкой и приятным
движением бровей (черных и густых, как у мужчин на рекламах)
добрую госпожу Гулиган, от которой несло чумным смрадом и
которая, я знал, направится, при первом удобном случае, к
хозяйской бутылке джина. Глазами западного соседа, бывшего
палача или автора религиозных брошюр - кому какое дело? - я
видел в откровенное окно его кабинета нашего героя (как его
бишь? кажется, француз или швейцарец), размышляющего перед
пишущей машинкой (довольно изможденный профиль, почти
гитлеровская прядь на бледном лбу). По праздникам можно было
видеть профессора Г. Г. в хорошо сшитом пальто и коричневых
перчатках, шествующего к Вальтону (кафэ, известное своими
фарфоровыми, в фиолетовых бантах, кроликами и коробками
шоколада, среди которых сидишь и ждешь, чтобы освободился столик
- столик для двоих, еще загаженный объедками предыдущей четы).
Мы теперь видим его в будний день, около часу дня, важно
приветствующего стоокую восточную соседку; осторожно маневрируя,
он выводит автомобиль из гаража мимо проклятых можжевеловых
кустов и съезжает на скользкую дорогу. Подняв холодный взгляд от
книги, смотрю на стенные часы в перегретой университетской
библиотеке, среди глыбоподобных молодых женщин, застигнутых и
превращенных в камень переизбытком человеческого знания. Шагаю
по газону колледжа вместе со сл