и словесами, - и я в
конце концов потерял бы -терпение, если бы не понял вдруг, к
сладчайшему моему облегчению, что злило ее, собственно, не то,
что я лишаю ее того или другого удовольствия, а лишаю - общих
прав. Я, видите ли, покушался на условную программу жизни, на
общепринятые развлечения, на "вещи, которые полагается делать",
на отроческую рутину; ибо ничего нет консервативнее ребенка,
особливо девочки, будь она самой что ни на есть баснословной,
русой, розовато-рыжей нимфеткой в золотой дымке октябрьского
вертограда.
Не истолкуйте моих слов превратно. Я не могу поклясться,
что в течение той зимы (1948 - 1949 г.) Лолите не удалось войти
мимоходом в непристойное соприкосновение с мальчишками. Как бы
пристально я ни следил за ее досугами, постоянно случались,
конечно, необъяснимые утечки времени, которые она задним числом
пыталась заткнуть путем чересчур уж замысловатых объяснений; и,
конечно, моя ревность то и дело зацеплялась подломанным когтем
за тончайшую ткань нимфеточного вероломства; но я очень
явственно чувствовал, - и ныне могу поручиться за правильность
этого чувства, - что не стоило серьезно опасаться. Я так
чувствовал не потому, что ни разу не подвернулся мне
какой-нибудь осязаемый твердый молодой кадык (который я бы
раздавил голыми руками) среди бессловесных мужского пола
статистов, мелькавших где-то на заднем плане, но и потому, что
мне становилось "более чем очевидно" (любимое выражение моей
тети Сибиллы), что все варианты старшеклассников - от потеющего
болвана, которого приводит в трепет возможность держать ручку
соседки в темном кино, до самодовольного насильника с чирьями и
усиленным до гоночной мощности автомобилем - одинаково претили
моей искушенной маленькой любовнице. "Меня тошнит от мальчиков и
скандальчиков", намарала она в учебнике, и под этим, рукою Моны
(Мона должна теперь появиться с минуты на минуту): "А как насчет
Риггера?" (ему тоже пора появиться).
Посему так безлики у меня в памяти те ребята, которых мне
доводилось видеть в ее обществе. Существовал, например, Красный
Свитер, который в один прекрасный день - в первый день, когда
выпал снег - проводил ее до дому. Из окна гостиной я наблюдал за
тем, как они напоследок разговаривали у нашего крыльца. На ней
было первое ее пальто с меховым воротничком; коричневая шапочка
венчала любимую мою прическу - ровная челка спереди, завитушки с
боков и природные локоны сзади - и ее потемневшие от сырости
мокасины и белые носки казались еще более неаккуратными, чем
всегда. Она, как обычно, прижимала к груди свои книжки, говоря
или слушая собеседника, а ножки ее все время жестикулировали:
она то наступала левой на подъем правой, то отодвигала пятку
назад или же скрещивала лодыжки, покачивалась слегка, начерно
намечала несколько шажков, - и начинала всю серию снова.
Существовал Ветронепроницаемый, который как-то в воскресенье
разговаривал с нею перед рестораном, между тем как его мать и
сестра пробовали меня утащить ради досужей болтовни; я волочил
ноги и оглядывался на свою единственную любовь. В ней уже
развилась не одна традиционная ужимка, как, например, вежливый
способ молодой барышни показать, что она буквально "скорчилась"
от смеха: наклонив голову и все еще имитируя беспомощный хохот,
она отступила на несколько шагов (уже чуя мой зов) и з
конце концов потерял бы -терпение, если бы не понял вдруг, к
сладчайшему моему облегчению, что злило ее, собственно, не то,
что я лишаю ее того или другого удовольствия, а лишаю - общих
прав. Я, видите ли, покушался на условную программу жизни, на
общепринятые развлечения, на "вещи, которые полагается делать",
на отроческую рутину; ибо ничего нет консервативнее ребенка,
особливо девочки, будь она самой что ни на есть баснословной,
русой, розовато-рыжей нимфеткой в золотой дымке октябрьского
вертограда.
Не истолкуйте моих слов превратно. Я не могу поклясться,
что в течение той зимы (1948 - 1949 г.) Лолите не удалось войти
мимоходом в непристойное соприкосновение с мальчишками. Как бы
пристально я ни следил за ее досугами, постоянно случались,
конечно, необъяснимые утечки времени, которые она задним числом
пыталась заткнуть путем чересчур уж замысловатых объяснений; и,
конечно, моя ревность то и дело зацеплялась подломанным когтем
за тончайшую ткань нимфеточного вероломства; но я очень
явственно чувствовал, - и ныне могу поручиться за правильность
этого чувства, - что не стоило серьезно опасаться. Я так
чувствовал не потому, что ни разу не подвернулся мне
какой-нибудь осязаемый твердый молодой кадык (который я бы
раздавил голыми руками) среди бессловесных мужского пола
статистов, мелькавших где-то на заднем плане, но и потому, что
мне становилось "более чем очевидно" (любимое выражение моей
тети Сибиллы), что все варианты старшеклассников - от потеющего
болвана, которого приводит в трепет возможность держать ручку
соседки в темном кино, до самодовольного насильника с чирьями и
усиленным до гоночной мощности автомобилем - одинаково претили
моей искушенной маленькой любовнице. "Меня тошнит от мальчиков и
скандальчиков", намарала она в учебнике, и под этим, рукою Моны
(Мона должна теперь появиться с минуты на минуту): "А как насчет
Риггера?" (ему тоже пора появиться).
Посему так безлики у меня в памяти те ребята, которых мне
доводилось видеть в ее обществе. Существовал, например, Красный
Свитер, который в один прекрасный день - в первый день, когда
выпал снег - проводил ее до дому. Из окна гостиной я наблюдал за
тем, как они напоследок разговаривали у нашего крыльца. На ней
было первое ее пальто с меховым воротничком; коричневая шапочка
венчала любимую мою прическу - ровная челка спереди, завитушки с
боков и природные локоны сзади - и ее потемневшие от сырости
мокасины и белые носки казались еще более неаккуратными, чем
всегда. Она, как обычно, прижимала к груди свои книжки, говоря
или слушая собеседника, а ножки ее все время жестикулировали:
она то наступала левой на подъем правой, то отодвигала пятку
назад или же скрещивала лодыжки, покачивалась слегка, начерно
намечала несколько шажков, - и начинала всю серию снова.
Существовал Ветронепроницаемый, который как-то в воскресенье
разговаривал с нею перед рестораном, между тем как его мать и
сестра пробовали меня утащить ради досужей болтовни; я волочил
ноги и оглядывался на свою единственную любовь. В ней уже
развилась не одна традиционная ужимка, как, например, вежливый
способ молодой барышни показать, что она буквально "скорчилась"
от смеха: наклонив голову и все еще имитируя беспомощный хохот,
она отступила на несколько шагов (уже чуя мой зов) и з