так смотрел на доску, как будто это был
труп. Минут десять он, посапывая, думал - и затем делал
проигрышный ход. А не то симпатяга, после еще более длительного
раздумья, произносил: "Аu roi!" с замедленным гавканием старого
пса, кончавшимся звуком какого-то полоскания, от чего его брыла
тряслись, как студень; и затем он поднимал треугольные брови с
глубоким вздохом, ибо я ему указывал, что он стоит сам под
шахом.
Порой, с того места, где мы сидели в холодном моем
кабинете, я мог слышать, как босоногая Лолита упражняется в
балетной технике на голом полу гостиной, под нами; но у Гастона
способности восприятия приятно тупели от игры, и до его сознания
не доходили эти босые ритмы - и-раз, и-два, и-раз, и-два, вес
тела смещается на выпрямленную правую ногу, нога вверх и в
сторону, и-раз, и-два - и только, когда она начинала прыгать,
раскидывая ноги на вершине скачка или сгибая одну ногу и
вытягивая другую, и летя, и падая на носки, - только тогда мой
пасмурный, землисто-бледный, величавый противник принимался
тереть голову или щеку, словно путая эти отдаленные стуки с
ужасными ударами, наносимыми ему тараном моего грозного ферзя.
Порой же Лола моя слоннющейся походкой вплывала к нам, пока
мы размышляли над доской, - и для меня было всегда большим
удовольствием видеть, как Гастон, не отрывая слонового глазка от
своих фигур, церемонно вставал, чтобы пожать ей руку, и тотчас
отпускал ее вялые пальчики, и потом, так и не взглянув на нее ни
разу, опускался опять; чтобы свалиться в ловушку, которую я ему
приготовил. Однажды, около Рождества, после того что я его не
видел недели две, он спросил меня: "Et toutes v.os fillettes,
elles vont bien?" - откуда мне стало ясно, что он. умножил мою
единственную Лолиту на число костюмных категорий, мельком
замеченных его потупленным мрачным взглядом в течение целого
ряда ее появлений, то в узких синих штанах, то в юбке, то в
трусиках, то в стеганом халатике, то в пижаме.
Весьма нехотя я так.долго вожусь с бедным Гастоном (грустно
подумать, что через год, во время поездки в Европу, из которой
он не вернулся, он оказался замешан dans une sale histoire - в
Неаполе, как на зло!). Я бы и вовсе не упомянул его, если бы его
существование в Бердслее не представляло такого странного
контраста моему собственному случаю. Он необходим мне теперь для
зашиты. Вот, значит, перед вами он, человек совершенно
бездарный; посредственный преподаватель; плохой ученый; кислый,
толстый, грязный; закоренелый мужеложник, глубоко презирающий
американский быт; победоносно кичащийся своим незнанием
английского языка; процветающий в чопорной Новой Англии;
балуемый пожилыми людьми и ласкаемый мальчишками - о, да,
наслаждающийся жизнью и дурачащий всех; и вот, значит, я.
7
Мне предстоит теперь справиться с неприятной задачей:
отметить определенное изменение к худшему в нравственном облике
Лолиты. Если, с одной стороны, ее участие в любовном восторге,
возбуждаемом ею, было всегда незначительным, то с другой, и
чистая корысть сперва не побужлала ее к поблажкам. Но я был
слаб, я был неосмотрителен, моя гимназистка-нимфетка держала
меня в волшебном плену. По мере того, как все человеческое в ней
приходило в упадок, моя страсть, моя нежность, мои терзания
только росли; и этим она начала п
труп. Минут десять он, посапывая, думал - и затем делал
проигрышный ход. А не то симпатяга, после еще более длительного
раздумья, произносил: "Аu roi!" с замедленным гавканием старого
пса, кончавшимся звуком какого-то полоскания, от чего его брыла
тряслись, как студень; и затем он поднимал треугольные брови с
глубоким вздохом, ибо я ему указывал, что он стоит сам под
шахом.
Порой, с того места, где мы сидели в холодном моем
кабинете, я мог слышать, как босоногая Лолита упражняется в
балетной технике на голом полу гостиной, под нами; но у Гастона
способности восприятия приятно тупели от игры, и до его сознания
не доходили эти босые ритмы - и-раз, и-два, и-раз, и-два, вес
тела смещается на выпрямленную правую ногу, нога вверх и в
сторону, и-раз, и-два - и только, когда она начинала прыгать,
раскидывая ноги на вершине скачка или сгибая одну ногу и
вытягивая другую, и летя, и падая на носки, - только тогда мой
пасмурный, землисто-бледный, величавый противник принимался
тереть голову или щеку, словно путая эти отдаленные стуки с
ужасными ударами, наносимыми ему тараном моего грозного ферзя.
Порой же Лола моя слоннющейся походкой вплывала к нам, пока
мы размышляли над доской, - и для меня было всегда большим
удовольствием видеть, как Гастон, не отрывая слонового глазка от
своих фигур, церемонно вставал, чтобы пожать ей руку, и тотчас
отпускал ее вялые пальчики, и потом, так и не взглянув на нее ни
разу, опускался опять; чтобы свалиться в ловушку, которую я ему
приготовил. Однажды, около Рождества, после того что я его не
видел недели две, он спросил меня: "Et toutes v.os fillettes,
elles vont bien?" - откуда мне стало ясно, что он. умножил мою
единственную Лолиту на число костюмных категорий, мельком
замеченных его потупленным мрачным взглядом в течение целого
ряда ее появлений, то в узких синих штанах, то в юбке, то в
трусиках, то в стеганом халатике, то в пижаме.
Весьма нехотя я так.долго вожусь с бедным Гастоном (грустно
подумать, что через год, во время поездки в Европу, из которой
он не вернулся, он оказался замешан dans une sale histoire - в
Неаполе, как на зло!). Я бы и вовсе не упомянул его, если бы его
существование в Бердслее не представляло такого странного
контраста моему собственному случаю. Он необходим мне теперь для
зашиты. Вот, значит, перед вами он, человек совершенно
бездарный; посредственный преподаватель; плохой ученый; кислый,
толстый, грязный; закоренелый мужеложник, глубоко презирающий
американский быт; победоносно кичащийся своим незнанием
английского языка; процветающий в чопорной Новой Англии;
балуемый пожилыми людьми и ласкаемый мальчишками - о, да,
наслаждающийся жизнью и дурачащий всех; и вот, значит, я.
7
Мне предстоит теперь справиться с неприятной задачей:
отметить определенное изменение к худшему в нравственном облике
Лолиты. Если, с одной стороны, ее участие в любовном восторге,
возбуждаемом ею, было всегда незначительным, то с другой, и
чистая корысть сперва не побужлала ее к поблажкам. Но я был
слаб, я был неосмотрителен, моя гимназистка-нимфетка держала
меня в волшебном плену. По мере того, как все человеческое в ней
приходило в упадок, моя страсть, моя нежность, мои терзания
только росли; и этим она начала п