оло пятидесяти подростков, многие парами,
бесконечно катились по кругу под автоматическую музыку, и ветер
серебрил деревья. Моя Долли была в синих ковбойских штанах и
белых сапожках, как большинство девочек на катке. Я считал
обороты ровно гремящей толпы - и вдруг хватился ее. Когда она
опять проехала, то была в сопровождении трех фертов, разговор
которых я подслушал несколько минут тому назад: стоя вне ринга,
они обсуждали катавшихся девочек - и измывались над прелестной,
долголягой красоточкой, явившейся в красных трусиках вместо
длинных штанов.
Автомобилиста при въезде в Аризону и Калифорнию спрашивают,
не ввозит ли он фруктов или растительных продуктов, и на этих
пунктах, бывало, инспектор так пристально всматривался в нас,
что бедное мое сердце давало перебой. "А меду не везете?"
интересовался он, и моя медовая дурочка покатывалась со смеху.
До сих пор вибрирует у меня вдоль оптического нерва образ
Лолиты, едущей верхом, - звено в цепи платного тура по вьючным
тропам: она тряслась шагом, за дряхлой наездницей и перед
красношеим хлыщем-ранчором, а позади него ехал я и глядел на его
жирный торс в цветистой рубашке еще более злобно, чем глядит
автомобилист на медленный грузовик, поднимающийся перед ним по
горной дороге. А не то, в лыжном курорте, я видел ее, уплывавшую
от меня, небесную, отрешенную, на эфирном подъемном стуле, все
выше и выше, по направлению к сверкающей вершине, где дожидались
ее смеющиеся, голые по пояс атлеты.
В каком бы городе мы ни останавливались, я первым делом
осведомлялся, с присущей европейцу учтивостью, о местонахождении
публичных бассейнов для плавания, музеев, местных школ, о числе
детей в ближайшей школе и так далее; и в час отбытия школьного
автобуса, улыбаясь и слегка подергиваясь (я обнаружил этот
нервный свой тик оттого, что жестокая Лолита первая передразнила
его), я останавливался в стратегическом пункте, с моей беглой
гимназисткой, сидевшей рядом со мной в машине, и наблюдал за
тем, как девочки выходят из школы - картина всегда прелестная.
Эти остановки стали вскоре надоедать моей нетерпеливой Лопите, и
лишенная, как это случается с детьми, всякого сочувствия к
маленьким чужим прихотям, она грубой бранью осыпала меня за
требование, чтобы она меня ласкала, пока синеглазые брюнеточки в
синих трусиках, рыженькие в зеленых курточках без рукавов, и
мальчишеского вида дымчатые блондиночки в полинявших бумажных
штанах проходили мимо в сиянии солнца.
Делая некоторую уступку и ее капризам, я широко поддерживал
всюду и всегда совместное ее купание с другими девочками. Она
обожала сверкающие бассейны и была очень ловкой ныряльшицей. Я
же, в комфортабельном халате, садился в пеструю четырехчасовую
тень после собственного скромного погружения в воду, и вот
блаженствовал, с фиктивной книгой, или мешочком конфет, или с
тем и с другим, или ни с чем, кроме тайно горящих желез, глядя,
как она резвится, в резиновом чепчике, вся бисерная от влаги,
ровно загорелая, радостная, как на каникульной рекламе, в своих
тесных атласных плавках и сборчатом лифчике. Двенадцатилетняя
зазноба! Как самодовольно дивился я тому, что она - моя, моя,
моя, как нежно я пересматривал наш недавний полдневный сеанс под
стоны диких голубей и планировал следующий, предвечерний, и я
щурился в стрельчатых лучах и сравнивал мою Лолиту с други
бесконечно катились по кругу под автоматическую музыку, и ветер
серебрил деревья. Моя Долли была в синих ковбойских штанах и
белых сапожках, как большинство девочек на катке. Я считал
обороты ровно гремящей толпы - и вдруг хватился ее. Когда она
опять проехала, то была в сопровождении трех фертов, разговор
которых я подслушал несколько минут тому назад: стоя вне ринга,
они обсуждали катавшихся девочек - и измывались над прелестной,
долголягой красоточкой, явившейся в красных трусиках вместо
длинных штанов.
Автомобилиста при въезде в Аризону и Калифорнию спрашивают,
не ввозит ли он фруктов или растительных продуктов, и на этих
пунктах, бывало, инспектор так пристально всматривался в нас,
что бедное мое сердце давало перебой. "А меду не везете?"
интересовался он, и моя медовая дурочка покатывалась со смеху.
До сих пор вибрирует у меня вдоль оптического нерва образ
Лолиты, едущей верхом, - звено в цепи платного тура по вьючным
тропам: она тряслась шагом, за дряхлой наездницей и перед
красношеим хлыщем-ранчором, а позади него ехал я и глядел на его
жирный торс в цветистой рубашке еще более злобно, чем глядит
автомобилист на медленный грузовик, поднимающийся перед ним по
горной дороге. А не то, в лыжном курорте, я видел ее, уплывавшую
от меня, небесную, отрешенную, на эфирном подъемном стуле, все
выше и выше, по направлению к сверкающей вершине, где дожидались
ее смеющиеся, голые по пояс атлеты.
В каком бы городе мы ни останавливались, я первым делом
осведомлялся, с присущей европейцу учтивостью, о местонахождении
публичных бассейнов для плавания, музеев, местных школ, о числе
детей в ближайшей школе и так далее; и в час отбытия школьного
автобуса, улыбаясь и слегка подергиваясь (я обнаружил этот
нервный свой тик оттого, что жестокая Лолита первая передразнила
его), я останавливался в стратегическом пункте, с моей беглой
гимназисткой, сидевшей рядом со мной в машине, и наблюдал за
тем, как девочки выходят из школы - картина всегда прелестная.
Эти остановки стали вскоре надоедать моей нетерпеливой Лопите, и
лишенная, как это случается с детьми, всякого сочувствия к
маленьким чужим прихотям, она грубой бранью осыпала меня за
требование, чтобы она меня ласкала, пока синеглазые брюнеточки в
синих трусиках, рыженькие в зеленых курточках без рукавов, и
мальчишеского вида дымчатые блондиночки в полинявших бумажных
штанах проходили мимо в сиянии солнца.
Делая некоторую уступку и ее капризам, я широко поддерживал
всюду и всегда совместное ее купание с другими девочками. Она
обожала сверкающие бассейны и была очень ловкой ныряльшицей. Я
же, в комфортабельном халате, садился в пеструю четырехчасовую
тень после собственного скромного погружения в воду, и вот
блаженствовал, с фиктивной книгой, или мешочком конфет, или с
тем и с другим, или ни с чем, кроме тайно горящих желез, глядя,
как она резвится, в резиновом чепчике, вся бисерная от влаги,
ровно загорелая, радостная, как на каникульной рекламе, в своих
тесных атласных плавках и сборчатом лифчике. Двенадцатилетняя
зазноба! Как самодовольно дивился я тому, что она - моя, моя,
моя, как нежно я пересматривал наш недавний полдневный сеанс под
стоны диких голубей и планировал следующий, предвечерний, и я
щурился в стрельчатых лучах и сравнивал мою Лолиту с други