сутствие -- там, за дверью, в той
комнате, и в той, и еще в той,-- дому было душно от него,
хрипло тикали часы, задыхались белые конусы салфеток на
нарядном столе,-- но как выкашлять его, как продохнуть?.. Ей
казалось теперь, что так было всегда, что с первого дня
замужества она его ненавидела, так безнадежно, так нестерпимо.
На ее прямом и ясном пути он стоял ныне плотным препятствием,
которое как-нибудь следовало отстранить, чтобы снова жить прямо
и ясно. Человека лишнего, человека, широкой, спокойной спиной
мешающего нам протиснуться к вокзальной кассе или к прилавку в
колбасной, мы ненавидим куда тяжелее и яростнее, чем
откровенного врага, откровенно напакостившего нам.
Она вдруг резко встала, почувствовала, что вот сейчас
задохнется... Что-то нужно было сделать, как-нибудь расчистить
путь для дыхания жизни... И в это мгновение зазвучал звонок.
Марта похлопала себя по вискам, проверяя прическу, и быстро
прошла--не в переднюю, а назад, к двери гостиной,-- чтобы
оттуда, через холл, плавно выступить навстречу гостям.
С перерывами в несколько минут, семь раз повторялся
звонок. Первыми явились неизбежные Грюны, затем Франц, затем,
почти одновременно: титулованный старик; фабрикант бумаги с
супругой; две громких полуголых барышни; директор страхового
общества "Фатум", курносый, тощий и молчаливый; розовый инженер
в трех лицах, то есть с сестрой и с сыном, до жути похожими на
него. Все это постепенно разогревалось, оживлялось, слипалось,
пока не образовало одно слитое веселое существо, шумящее,
пьющее, кружащееся вокруг самого себя. И только Марта и Франц
никак не могли втиснуться в эту живую, цветистую, дышащую
гущу,-- и изредка встречались глазами,-- но и не глядя, и он, и
она все время ясно ощущали переменные сочетания их взаимных
местонахождений, пространственные их положения друг
относительно дружки: он идет с бокалом вина, наискось,--она в
другом конце надевает бумажный колпак на лысого Вилли; он сел и
заговорил с розовой сестрой инженера,-- она тем временем прошла
от Вилли к столу с закусками; он закурил,--она положила
апельсин на тарелку. Так шахматист, играющий вслепую,
чувствует, как передвигаются один относительно другого его конь
и чужой ферзь. Был какой-то смутно-закономерный ритм в этих их
сочетаниях,-- и ни на один миг чувство этой гармонии не
обрывалось. Существовала будто незримая геометрическая фигура,
и они были две движущихся по ней точки, и отношение между этими
двумя точками можно было в любой миг прочувствовать и
рассчитать,-- и хотя они как будто двигались свободно, однако
были строго связаны незримыми, беспощадными линиями той фигуры.
Уже паркет был усыпан пестрым бумажным мусором; уже кто-то
разбил рюмку и топырил липкие пальцы. Толстый Вилли Грюн, уже
пьяный, в золотом колпаке, увешанный серпантином, широко
раскрыв невинные голубые глаза, с восхищением рассказывал
титулованному старику о своей недавней поездке в Россию,
воодушевленно расхваливал Кремль, икру и комиссаров. Потом
Драйер, пышущий теплом, раскрасневшийся, хохочущий, в поварском
колпаке, подошел к ним, отвел Вилли в сторону и что-то ему
зашептал, меж тем, как розовый инженер продолжал рассказывать
другим гостям страшную повесть о том, как в такую же
праздничную ночь трое господ в масках
комнате, и в той, и еще в той,-- дому было душно от него,
хрипло тикали часы, задыхались белые конусы салфеток на
нарядном столе,-- но как выкашлять его, как продохнуть?.. Ей
казалось теперь, что так было всегда, что с первого дня
замужества она его ненавидела, так безнадежно, так нестерпимо.
На ее прямом и ясном пути он стоял ныне плотным препятствием,
которое как-нибудь следовало отстранить, чтобы снова жить прямо
и ясно. Человека лишнего, человека, широкой, спокойной спиной
мешающего нам протиснуться к вокзальной кассе или к прилавку в
колбасной, мы ненавидим куда тяжелее и яростнее, чем
откровенного врага, откровенно напакостившего нам.
Она вдруг резко встала, почувствовала, что вот сейчас
задохнется... Что-то нужно было сделать, как-нибудь расчистить
путь для дыхания жизни... И в это мгновение зазвучал звонок.
Марта похлопала себя по вискам, проверяя прическу, и быстро
прошла--не в переднюю, а назад, к двери гостиной,-- чтобы
оттуда, через холл, плавно выступить навстречу гостям.
С перерывами в несколько минут, семь раз повторялся
звонок. Первыми явились неизбежные Грюны, затем Франц, затем,
почти одновременно: титулованный старик; фабрикант бумаги с
супругой; две громких полуголых барышни; директор страхового
общества "Фатум", курносый, тощий и молчаливый; розовый инженер
в трех лицах, то есть с сестрой и с сыном, до жути похожими на
него. Все это постепенно разогревалось, оживлялось, слипалось,
пока не образовало одно слитое веселое существо, шумящее,
пьющее, кружащееся вокруг самого себя. И только Марта и Франц
никак не могли втиснуться в эту живую, цветистую, дышащую
гущу,-- и изредка встречались глазами,-- но и не глядя, и он, и
она все время ясно ощущали переменные сочетания их взаимных
местонахождений, пространственные их положения друг
относительно дружки: он идет с бокалом вина, наискось,--она в
другом конце надевает бумажный колпак на лысого Вилли; он сел и
заговорил с розовой сестрой инженера,-- она тем временем прошла
от Вилли к столу с закусками; он закурил,--она положила
апельсин на тарелку. Так шахматист, играющий вслепую,
чувствует, как передвигаются один относительно другого его конь
и чужой ферзь. Был какой-то смутно-закономерный ритм в этих их
сочетаниях,-- и ни на один миг чувство этой гармонии не
обрывалось. Существовала будто незримая геометрическая фигура,
и они были две движущихся по ней точки, и отношение между этими
двумя точками можно было в любой миг прочувствовать и
рассчитать,-- и хотя они как будто двигались свободно, однако
были строго связаны незримыми, беспощадными линиями той фигуры.
Уже паркет был усыпан пестрым бумажным мусором; уже кто-то
разбил рюмку и топырил липкие пальцы. Толстый Вилли Грюн, уже
пьяный, в золотом колпаке, увешанный серпантином, широко
раскрыв невинные голубые глаза, с восхищением рассказывал
титулованному старику о своей недавней поездке в Россию,
воодушевленно расхваливал Кремль, икру и комиссаров. Потом
Драйер, пышущий теплом, раскрасневшийся, хохочущий, в поварском
колпаке, подошел к ним, отвел Вилли в сторону и что-то ему
зашептал, меж тем, как розовый инженер продолжал рассказывать
другим гостям страшную повесть о том, как в такую же
праздничную ночь трое господ в масках